6 июня
Первая настоящая ссора с Алисой.
Моя вина.
Мне захотелось увидеться с ней.
В этом не было ничего необычного после пережитых воспоминаний или кошмаров один только ее вид успокаивает меня.
Ошибкой было то, что я зашел за ней на работу.
После операции я еще не был в Центре обучения умственно отсталых взрослых, и возможность увидеть его снова показалась мне заманчивой.
Он расположен на Двадцать третьей улице, восточнее Пятой авеню, в старом школьном здании, которое университет Бекмана вот уже пять лет арендует для экспериментального обучения — специальные классы для неполноценных.
Уроки кончались в восемь, но меня тянуло побывать в классе, где еще совсем недавно я с трудом учился разбирать буквы и отсчитывать сдачу с доллара.
Я поднялся по лестнице, подошел к знакомой двери и украдкой заглянул в маленькое окошко.
Алиса была на своем месте за учительским столом, а рядом с ней сидела незнакомая мне женщина с изможденным лицом, на котором было написано нескрываемое удивление. Интересно, что именно втолковывала ей Алиса?
У доски в инвалидном кресле сидел Майк Дорни, а первую парту украшал собой Лестер Браун, самый способный, по словам Алисы, ученик в классе.
Над чем я корпел целыми днями, Лестер схватывал сразу, но появлялся он в школе, когда хотел, а иногда подрабатывал натиркой полов и пропадал неделями.
Уверен, что если бы мы с Лестером относились к учебе одинаково, на операционный стол лег бы он, а не я.
Многие из сидевших в классе были мне незнакомы.
Я набрался духу, открыл дверь и вошел.
— Да это же Чарли! — воскликнул Майк, разворачивая кресло.
Я помахал ему рукой.
Бернис, красивая блондинка с пустыми глазами, тупо посмотрела на меня и улыбнулась:
— Где тебя носило, Чарли?
Какой у тебя шикарный костюм!
Еще несколько человек поздоровались со мной, и я помахал им в ответ рукой.
Тут я заметил, что Алиса сердится.
— Уже почти восемь часов, — объявила она.
— Пора собираться.
Дел было много — убрать мел, ластики, тетради, учебники, карандаши, краски и тому подобное.
Каждый знал, что от него требуется, и работа закипела.
Все засуетились, кроме Бернис, которая не сводила с меня глаз.
Наконец она спросила: — Почему Чарли не ходил в школу?
Что с тобой стряслось, Чарли?
Все уставились на меня, а я на Алису — может, она ответит? Но она молчала.
Что сказать и при этом никого не обидеть?
— Я… я просто так зашел…
Одна из девушек хихикнула — Франсина, о ней Алиса беспокоилась больше всех.
К восемнадцати годам она ухитрилась родить троих, прежде чем ее родители настояли на гистерэктомии.
Совсем не симпатичная — до Бернис ей было далеко, тем не менее она была легкой мишенью для десятков мужчин, покупавших ей какую-нибудь безделушку или билет в кино.
Теперь она жила в общежитии, рекомендованном советом Уоррен-хауса, и вечерами ей разрешалось посещать школу.
Но с тех пор, как ее дважды перехватывали по дороге, Франсина выходила на улицу только с провожатым.
— Наш Чарли стал большой шишкой, — хихикнула она.
— Хватит! — резко сказала Алиса.
— Все свободны.
Увидимся завтра в шесть.
Ученики вышли из класса. По тому, с какой яростью швыряла Алиса свои вещи в ящики стола, было видно, что она явно не в духе.
— Прости, — сказал я.
— Сначала я ждал тебя внизу, а потом, думаю, дай-ка взгляну на свой класс, Альма-матер.
Я хотел только посмотреть из-за двери и сам не понимаю, что толкнуло меня войти.
Почему ты так рассердилась?
— Я совсем не рассердилась. Ни капли.
— Да что ты… Твоя обида непропорциональна случившемуся.
Ты что-то скрываешь от меня.