Правда, я уверен, что перед публикацией итоговой статьи Немур тщательно прочешет все журналы.
Я просто не знал, что сказать.
Мысль о том, что оба они могут ничего не знать о революционных работах в своей области, ужаснула меня.
— Какие языки ты знаешь? — спросил я.
— Французский, немецкий, испанский, итальянский и немного шведский.
— А русский? Португальский? Китайский?
Тогда он напомнил мне, что является практикующим психиатром и нейрохирургом и не может уделять много времени изучению языков.
Из древних он может читать только по-латыни и по-гречески.
Никакого понятия о древних языках Востока.
Было видно, что Штраусу не терпится закончить дискуссию, но отпустить его просто так было выше моих сил.
Интересно, что он вообще знает?
Физика: ничего глубже квантовой теории поля.
Геология: ничего о геоморфологии, стратиграфии и даже петрологии.
Математика: дифференциальное исчисление на примитивнейшем уровне и ничего о банаховых алгебрах и римановом пространстве.
Все это было только первыми каплями из обрушившегося на меня потока открытий.
Я не смог досидеть до конца так называемого дружеского ужина и ускользнул, чтобы побродить и обдумать услышанное.
Притворщики — вот они кто. Оба.
Как ловко изображали они из себя гениев!
Обычные люди, работающие вслепую, но убедившие других в своей способности осветить тьму.
Почему все врут?
Ни один из тех, кого я знаю, не выдержал проверки временем.
Заворачивая за угол, я краем глаза увидел спешащего за мной Барта.
— Шпионишь? — спросил я, когда мы поравнялись.
Он неестественно засмеялся.
— Экспонат А, звезда первой величины.
Если тебя задавит сегодня один из этих моторизованных чикагских ковбоев или ограбят на Стейт-стрит, я себе этого не прощу.
— Не хочу находиться под неусыпным надзором.
Он отвел взгляд и, глубоко засунув руки в карманы, зашагал рядом.
— Пойми, Чарли, старик ужасно волнуется.
Симпозиум — кульминация его жизни.
На карту поставлена репутация!
— Не знал я, что вы так близки, — поддел я его, вспомнив, как часто Барт жаловался на профессорскую узколобость и тиранию.
— Не так уж мы близки… Он отдал своей работе всю жизнь.
Он не Фрейд, не Юнг, не Павлов и не Уотсон, но он занят важным делом, и я уважаю его за одержимость, за то, что он, обыкновенный человек, поставил перед собой задачу, решить которую под силу только гению. А гении сейчас в основном заняты тем, что делают бомбы…
— Хотел бы я видеть, как ты в глаза назовешь его «обыкновенным человеком».
— То, что он думает о себе, не имеет никакого значения.
Да, Немур эгоист, ну и что?
Чтобы взяться за такую работу, как раз и нужно быть эгоистом.
Я вдоволь насмотрелся на немуров всех мастей и знаю, что под их величественной внешностью всегда прячутся страх и неуверенность в себе.
— А также лживость и мелочность, — добавил я.
— Теперь я их раскусил. Я давно подозревал, что Немур — обманщик, он всегда чего-то боялся.
А вот кто по-настоящему удивил меня, так это Штраус.
Барт помолчал и глубоко вздохнул.
Я не видел его лица, но во вздохе слышалось раздражение.
— Ты не согласен со мной?
— Ты прошел длинный путь слишком быстро.
Сейчас у тебя изумительный мозг, степень твоей разумности невозможно вычислить, а сумма накопленных знаний превосходит всякое воображение.
Но ты однобок.
Ты знаешь.
Ты видишь.