Настало время, и Немур повел нас по гигантскому фойе с роскошной мебелью в стиле барокко, по широким мраморным лестницам сквозь растущую толпу головокивателей и рукопожимателей.
Утром прибыло еще двое наших — профессора Уайт и Клингер шествовали чуть справа и на шаг позади Немура и Штрауса. Мы с Бартом замыкали шествие. Толпа расступилась, и мы вошли в главный конференц-зал.
Немур весело помахал рукой репортерам и фотографам, собравшимся, чтобы из первых уст услышать о тех замечательных вещах, которые удалось сделать с обыкновенным кретином всего за три месяца.
Очевидно, Немур предупредил их заранее.
Некоторые доклады произвели на меня сильное впечатление.
Группа ученых с Аляски выяснила, как стимуляция различных областей мозга влияет на способность к восприятию знаний, а другая, из Новой Зеландии, определила участки коры мозга, ответственные за восприятие стимулов.
Были и другие работы. Например, П.Т.
Целлерман сделал доклад о том, как зависит скорость, с которой крысы проходят лабиринт, от формы углов в нем… Или сообщение некоего Верфеля о влиянии уровня разумности на время реагирования у макак-резусов.
Время, деньги и энергия, потраченные впустую.
Да, прав был Барт, превознося Немура и Штрауса за то, что они посвятили себя важному и неизвестному делу, в то время как другие занимались простенькими темами с гарантированным успехом.
Если бы только Немур был способен относиться ко мне, как к человеку!
Но вот председатель объявил доклад от университета Бекмана, и мы заняли свои места на возвышении рядом с президиумом — я и Барт, а между нами Элджернон в клетке.
Мы были главной приманкой этого вечера, и председатель торжественно представил нас.
Я почти ожидал, что из его уст вырвется: «Почтеннейшая публика!
Не проходите мимо! Уникаааальное представление!
Нигде больше в научччном мире!
Мышь и кретин становятся гениями прррямо на ваших глазах!!!»
Однако он сказал:
— Прежде чем вы услышите сам доклад, мне хочется сказать несколько слов.
Все мы уже слышали о совершенно поразительной работе, проделанной в стенах университета Бекмана на средства фонда Уэлберга под руководством профессора психологии Немура совместно с доктором Штраусом, сотрудником нейропсихологической лаборатории того же университета.
Нет нужды повторять, что мы ждем доклада с понятным нетерпением.
Предоставляю слово университету Бекмана!
Немур грациозно кивнул и от избытка чувств подмигнул Штраусу.
Первым выступал профессор Клингер.
Элджернон, непривычный к дыму и шуму, нервно забегал по клетке.
Ни с того ни с сего у меня появилось сильнейшее желание открыть дверцу и выпустить его в зал.
Абсурд, конечно.
Тем не менее, слушая излияния Клингера на тему
«Сравнение лабиринтов с преимущественно левосторонними поворотами с лабиринтами с преимущественно правосторонними», я поймал себя на том, что непроизвольно поглаживаю пальцами задвижку клетки.
Потом Барт описал собранию разработанную им методику обучения Элджернона и достигнутые с ее помощью результаты.
За этим должна была последовать демонстрация самого Элджернона, решающего разнообразнейшие проблемы, чтобы заполучить свой кусочек сыра (есть вещи, на которые я не перестаю обижаться).
Я никогда не имел ничего против Барта.
В отличие от других, он всегда казался мне прямым и откровенным человеком, но, начав описывать с трибуны белую мышь, которой был дарован разум, сразу стал таким же выспренным и помпезным, как все остальные.
Словно примерял мантию своих учителей.
Я считал Барта своим другом — только это и удержало меня.
Выпустить Элджернона — значит превратить симпозиум в балаган, а это, безусловно, отразится на репутации Барта, для которого сегодняшнее выступление — первый старт в гонке за академическими почестями.
Мой палец остался лежать на задвижке. Элджернон внимательно следил за ним своими розовыми глазками и, я уверен, прекрасно понимал, что я хочу сделать.
Но тут Барт поднял клетку для показа.
Он объяснил, насколько сложен замок и сколько ума требуется, чтобы открыть его. Чем умнее становился Элджернон, тем меньше времени ему для этого требовалось — очевидный и известный мне факт.
Но потом Барт сказал нечто такое, о чем я не знал.
Оказывается, достигнув максимума разумности, Элджернон повел себя странно.
Иногда он совсем отказывался работать, даже когда был явно голоден. Иногда же, успешно решив задачу, он вместо того, чтобы полакомиться, ни с того ни с сего начинал бросаться на прутья клетки.
Когда из зала спросили, нельзя ли предположить, что это странное поведение прямо связано с уровнем разумности, Барт уклонился от ответа.
— По моему мнению, — сказал он, — ничто не свидетельствует об этом.
Возможно, на определенном этапе и хаотичное поведение, и уровень разумности являются следствием самой операции, а не функциями друг друга.
Не исключено, что такое поведение — черта характера Элджернона.
У других мышей не наблюдалось ничего подобного, но, с другой стороны, ни одна из них не достигла уровня Элджернона и не смогла удержаться достаточно долго даже на своем уровне.
Ясно, что эту информацию держали в тайне от меня, и я даже подозреваю почему.
Естественно, я разозлился, но это оказалось пустяком в сравнении с той дикой яростью, которая охватила меня при показе фильмов.
Я и не подозревал, что все ранние эксперименты со мной были засняты на пленку.