Какой-то хваткий репортер добрался-таки до них.
СЕСТРА НЕ ЗНАЕТ, ГДЕ НАХОДИТСЯ ИДИОТ-ГЕНИЙ
(Специально для «Дейли пресс»)
Бруклин, Нью-Йорк, 14 июня. Мисс Норма Гордон, проживающая со своей матерью, Розой Гордон, в 4136, Марк-стрит, Бруклин, сказала, что ей ничего не известно о брате.
Она заявила:
«Мы ничего не слышали про него целых семнадцать лет».
Мисс Гордон считала, что ее брат умер, пока в марте психолог из университета Бекмана не попытался получить у нее разрешение на использование Чарли для некоего эксперимента.
«Мать сказала мне, что его отослали в Уоррен (Государственная лечебница и специальная школа, Уоррен, Лонг-Айленд) и что он умер там несколько лет спустя.
Я и понятия не имела, что он еще жив».
Мисс Гордон просит каждого, кому известно что-нибудь о ее брате, сообщить ей об этом по указанному адресу.
Отец, Мэтью Гордон, живет отдельно от семьи. Он владелец парикмахерской в Бронксе.
Я перечитал заметку несколько раз, а потом долго смотрел на фотографию.
Как описать их?
Я не помню лица Розы.
Несмотря на довольно высокое качество снимка, она все еще видится мне сквозь вуаль детства.
Да, я знаю ее и в то же время совсем не знаю.
Я не узнал бы ее на улице, зато теперь вспомнил все до мелочей — да!
Преувеличенно тонкие черты лица.
Острый нос, острый подбородок.
Я почти слышу ее голос, похожий на крик чайки.
Волосы стянуты в тугой узел.
Она пронзает меня взглядом черных глаз.
Мне хочется, чтобы она обняла меня и сказала, что я хороший мальчик, и в то же время боюсь не увернуться от пощечины.
От одного ее вида меня бросает в дрожь.
Норма.
Миловидна, черты лица не так заострены, но все равно очень похожа на мать.
Волосы до плеч смягчают образ.
Они сидят на диване в гостиной.
Фотография Розы всколыхнула пугающие воспоминания.
Она была для меня двумя разными людьми, и я никогда не знал, кем из них она станет в следующую секунду.
Норма прекрасно знала признаки надвигающегося шторма и всегда ухитрялась в нужный момент оказаться вне пределов досягаемости, но меня буря всегда застигала врасплох.
Я шел к ней за утешением, а она срывала на мне злобу.
В следующий раз она была воплощенная теплота и нежность, она гладила мои волосы, прижимала к себе и произносила слова, высеченные над вратами моего детства:
Он совсем как другие дети!
Он хороший мальчик!
Фотография растворяется у меня перед глазами, я смотрю сквозь нее и вижу себя и отца склонившимися над детской кроваткой.
Он держит меня за руку и говорит:
«Вот она.
Осторожнее, ведь она совсем еще крошка. Она вырастет и будет играть с тобой».
Тут и мама. Она лежит рядом, на огромной кровати, изможденная и бледная, руки безжизненно брошены на одеяло:
«Следи за ним, Матт…».
Это было еще до того, как она изменила свое отношение ко мне, и теперь мне понятно, почему это произошло — мама не знала, будет похожа на меня Норма или нет.
Потом, когда она уверилась, что ее молитвы не пропали даром и Норма развивается нормально, голос ее зазвучал по-другому.
Не только голос, но и взгляд, прикосновение — изменилось все.
Словно ее магнитные полюса поменялись местами и тот, что притягивал, начал отталкивать.
В нашем саду расцвела Норма, и я превратился в сорняк, имеющий право расти только там, где его не видно, — в темных углах.
Я вглядываюсь в ее лицо, и в душе растет ненависть.
Если бы только она не слушала врачей, учителей и всех прочих, торопившихся убедить ее, что я идиот от рождения! Она не отвернулась бы от меня, не стала давать мне любви меньше когда мне требовалось ее как можно больше.
А теперь? Зачем она нужна мне теперь?
Что она может рассказать о себе?