— Так, значит, вы — мистер Гордон, — произнесла она, в упор разглядывая меня.
— Мне страсть как хотелось хоть одним глазком посмотреть на вас.
Садитесь.
— Она схватила ворох одежды с одного из кресел и перекинула его на софу.
— Решили наконец навестить соседей… Что будете пить?
— А вы, значит, художница… — пробормотал я, чтобы хоть что-нибудь сказать.
Меня нервировала мысль о том моменте, когда она наконец поймет, что не одета, и с визгом кинется в спальню.
Мои глаза тщательно избегали ее.
— Пиво? Эль?
Больше ничего нет, разве кроме соуса шерри.
Вы ведь не хотите соуса?
— К сожалению, я спешу, — произнес я, беря себя в руки и фиксируя взглядом родинку на левой стороне ее подбородка.
— У меня захлопнулась дверь, и я хотел из вашего окна добраться по пожарной лестнице до своей квартиры.
— В любое время, — уверила она меня.
— От этих паршивых патентованных замков одни неприятности.
В первую неделю я три раза захлопывала себя, один раз полчаса простояла на площадке совсем голая.
Выскочила забрать молоко, а проклятая дверь захлопнулась.
Тогда я выдрала замок с корнем, а нового до сих пор не поставила.
Должно быть, у меня был глупый вид, потому что она вдруг рассмеялась.
— Эти замки, они только и делают, что защелкиваются, а защиты от них никакой.
В этом проклятом доме за год было пятнадцать краж, и все из запертых квартир.
Ко мне еще никто не вламывался, хотя дверь всегда открыта.
Да и брать у меня нечего.
Она снова предложила мне пива, и я согласился.
Пока она ходила за ним на кухню, я еще раз огляделся и заметил, что одна стена комнаты совсем очищена — мебель отодвинута, штукатурка содрана до голых кирпичей — и превращена в некое подобие картинной галереи.
Она была увешана картинами до потолка и еще множество их стояло в несколько рядов на полу.
Тут было несколько автопортретов, на которых художница изобразила себя обнаженной.
Картина на мольберте, над которой она трудилась в момент моего появления, являла собой нагой поясной автопортрет. Волосы на нем были длинные, до плеч (не сегодняшняя короткая стрижка). Несколько прядей завились вперед и уютно устроились между грудей… Я услышал ее шаги, быстро отвернулся от мольберта, споткнулся о кипу книг на полу и притворился, что рассматриваю осенний пейзаж на стене.
Я с облегчением заметил, что она накинула на себя драный домашний халат, и хотя дырки на нем были в самых неподходящих местах, я смог наконец позволить себе посмотреть прямо на нее.
Нельзя сказать, что красавица… Голубые глаза и упрямый вздернутый нос придавали ей некоторое сходство с кошкой, что вполне гармонировало с ее уверенными, спортивными движениями.
Она была стройна, хорошо сложена, лет тридцати пяти.
Поставив банки с пивом на пол, она уселась рядом с ними и пригласила меня сделать те же самое.
— Мне кажется, что на полу удобнее, чем в кресле.
А вам?
Я сказал, что у меня еще не было случая задуматься над этим. Она улыбнулась и заметила, что у меня честное лицо.
Она была расположена поговорить о себе:
— Избегаю Гринич-Вилледжа. Там вместо того, чтобы писать, пришлось бы целыми днями торчать в барах и кафе.
Здесь лучше, подальше от бездарей и дилетантов.
Здесь я могу делать, что хочу, и никто не приходит ругать меня.
Вы ведь тоже не злопыхатель?
Я пожал плечами, стараясь не обращать внимания на перепачканные пылью брюки.
— А мне кажется, что все мы все время критикуем кого-то.
Вот вы, например, ругаете бездарей и дилетантов, правда?
Еще через несколько минут я сказал, что мне пора.
Она оттащила от окна кучу книг, и я полез по газетам и мешкам с пивными бутылками.
— Скоро, — вздохнула она, — я их все сдам…
С подоконника я вылез на пожарную лестницу и, открыв свое окно, вернулся за овощами.
Однако прежде чем я успел сказать «спасибо» и «до свидания», она полезла на лестницу вслед за мной.
— Позвольте взглянуть на вашу квартиру.
Эти старухи сестры Вагнер, которые жили в ней до вас, даже не здоровались со мной.