На большинстве контор и магазинов висела табличка «Сдается», остальные были просто закрыты.
Но почти в самой середине улицы светилась вывеска парикмахерской.
Внутри было пусто, если не считать самого мастера, расположившегося с кучей журналов в ближайшем к окну кресле.
Он посмотрел на меня, и я узнал Матта — крепкого и краснощекого, сильно постаревшего, с лысиной, обрамленной венчиком седых волос… Но все равно, это был Матт и никто иной.
Заметно, что я не ухожу, он отбросил в сторону журнал.
— Ваша очередь, мистер!
Я помедлил, и он не понял меня.
— В этот час заведение обычно закрыто, мистер, вы правы.
Просто не явился один постоянный клиент.
Я было уже хотел совсем закрываться, вам повезло, что я на минутку присел отдохнуть.
Лучшие прически в Бронксе!
Я позволил втащить себя внутрь, и он заметался, вытаскивая из ящиков ножницы, расчески, свежую простыню.
— Вы заметили, что все стерилизовано? Этого нельзя сказать об остальных парикмахерских по соседству… Постричь и побрить?
Я поудобнее устроился в кресле.
Удивительно, я сразу узнал его, а он меня — нет.
Пришлось напомнить себе, что мы не виделись почти пятнадцать лет, а в последние месяцы я изменился еще больше.
Он накрыл меня полосатой простыней, внимательно посмотрел на меня в зеркало и нахмурился, как будто что-то вспоминая.
— Полная обработка, — сказал я, кивая на одобренный профсоюзом прейскурант, — шампунь, стрижка, бритье, загар…
Он поднял брови.
— Сегодня у меня встреча с человеком, которого я давно не видел, заверил я его, — и мне хочется быть в лучшем виде.
…Он снова стриг меня — пугающее ощущение.
Потом он начал править бритву на ремне, и глухой свист стали по коже заставил меня вжаться в кресло.
Под мягким нажимом его руки я откинул голову и почувствовал как лезвие скребет горло.
Я закрыл глаза в ожидании… как будто снова очутился на операционном столе.
Мышцы на шее напряглись, безо всякого предупреждения дернулись, и лезвие порезало меня как раз над адамовым яблоком.
— Ой! — воскликнул он.
— Боже мой! Успокойтесь, прошу вас, мне так жаль, но вы не предупредили…
Он быстро смочил полотенце в раковине.
Я увидел в зеркале ярко-красный пузырь и тонкую струйку крови, ползущую от него вниз.
Рассыпаясь в извинениях, Матт занялся раной, торопясь перехватить струйку, пока она не добралась до простыни.
Наблюдая за его ловкими и быстрыми движениями, я почувствовал себя виноватым.
Мне захотелось сказать ему, кто я, и чтобы он положил мне руку на плечо и мы поговорили о добрых старых временах.
Но я ничего не сказал, а он промокнул кровь и присыпал порез квасцами… Потом он молча добрил меня, включил кварцевую лампу и положил мне на глаза смоченные лосьоном кусочки ваты.
И в ярко-красной тьме я увидел, что случилось в тот вечер, когда он увел меня из дома в последний раз…
Чарли спит, но просыпается от воплей матери.
Обычно ссоры не мешают ему спать — они стали частью повседневной жизни.
Но сегодня в этой истерике что-то особенно страшит.
Он прислушивается…
— Я больше не могу!
Он должен уйти!
Подумай о дочери!
Она каждый день приходит из школы в слезах, потому что ее дразнят!
Мы не вправе лишать ее нормальной жизни!
— Чего ты хочешь?
Выгнать Чарли на улицу?
— Убрать его отсюда.
Отослать в Уоррен.
— Давай поговорим об этом утром.
— Нет!
Ты ничего не делаешь, только говоришь, говоришь… Сегодня!