Мы оба знали — какой бы расчудесной ни была Фэй, она не поняла бы ничего.
— Я нуждался в ней, и не знаю почему она тоже нуждалась во мне. Мы оказались соседями — что ж, это было удобно. Вот и все.
Разве это любовь? Это совсем не то, что существует между нами.
Алиса внимательно рассматривала свои ногти.
— И что же существует между нами?
— Нечто настолько глубокое и важное, что Чарли внутри меня приходит в ужас при мысли о том, что мы можем провести ночь вместе.
— Но не с ней?
— Именно поэтому я и знаю, что это не любовь — Фэй ровным счетом ничего не значит для Чарли.
Алиса рассмеялась: — Прекрасно!
И сколько иронии!
Когда ты так говоришь, я ненавижу его.
Как тебе кажется, разрешит он нам…
— Не знаю.
Надеюсь.
Прощаясь, мы пожали друг другу руки и, странно, жест этот оказался куда более нежным и интимным, чем возможные объятия.
27 июля
Работаю круглые сутки.
Не взирая на протесты Фэй, в лаборатории поставили для меня диван.
Она стала слишком властной и обидчивой.
Мне кажется, она стерпела бы присутствие другой женщины, но полная самоотдача в работе выше ее понимания.
Я, хоть и был готов к этому, начинаю терять терпение.
Каждая минута, отданная работе, бесценна, нельзя красть мое время.
Расчет уровня умственного развития — восхитительное занятие.
С этой проблемой я так или иначе сталкиваюсь всю жизнь.
Именно она — точка приложения всех моих знаний.
Время приобретает иное значение.
Мир вокруг и прошлое кажутся далекими и искаженными, словно время и пространство растянуты, перепутаны, искривлены до неузнаваемости.
Реальны только клетки, мыши и приборы в лаборатории на четвертом этаже главного корпуса.
Нет ни дня, ни ночи.
Как впихнуть в несколько недель всю жизнь ученого?
Я понимаю, что надо иногда отдохнуть, расслабиться, но не могу позволить себе этого до тех пор, пока не узнаю, что же происходит со мной.
Алиса — вот кто настоящий помощник.
Она носит мне кофе с бутербродами и ничего не требует.
О моем восприятии: все ясно и четко, каждое ощущение поднято на небывалую высоту и высвечено так, что красные, желтые и голубые цвета буквально полыхают.
То, что я сплю здесь, производит странный эффект: запахи лабораторных животных — собак, обезьян, мышей — возвращают меня в прошлое, и трудно понять, испытываю я новые впечатления или вспоминаю старые… Невозможно определить их соотношение, и я оказываюсь в странной мешанине прошлого и настоящего, ответных реакций, хранящихся в памяти, и ответных реакций на происходящее в комнате.
Словно все, что я знаю, сплавилось в некую кристаллическую вселенную, она вращается передо мной, и на ее гранях вспыхивают изумительные по красоте сполохи света…
…В середине клетки сидит обезьяна и смотрит на меня сонными глазами, подпирая щеки маленькими, по-стариковски сморщенными кулачками… Чини… чини… чини… Вдруг она взлетает по прутьям клетки вверх, к качелям, где, тупо уставившись в пространство, сидит другая обезьяна.
Она мечется по клетке, раскачивается и хочет схватить другую обезьяну за хвост, но та все время убирает его, без суеты, спокойно.
Чудесная обезьяна… Красивая обезьяна… с огромными глазами и длинным хвостом.
Можно мне дать ей орех? Нет, вон тот раскричится.
Там написано, что нельзя кормить животных.
Это шимпанзе.
Можно погладить его?
Нет.
Я хочу погладить ши-па-зе.
Ну, хватит, пойдем посмотрим слона.
Толпы ярких солнечных людей одеты в весну.
Элджернон неподвижно лежит в куче нечистот, и запах становится невыносимым.
Что же будет со мной?
28 июля