Вы когда-нибудь встречали женщину, которая чистила пистолет?
Нет.
Они могут стрелять из них – и стреляют! – но они их не чистят.
И тут вступает в силу принцип, известный каждому сыщику: если из ста обстоятельств дела девяносто девять однозначно указывают на подозреваемого, но сотое является поступком, которого этот человек совершить не мог, вся цепь подозрений рушится.
Поэтому, понимая это, я колебался, когда дело дошло до ареста.
Цепочка была полная, звенья надежно соединены, вот только одно звено отличалось от остальных размером и материалом, а это все равно, что разрыв.
Я решил устроить последнюю проверку, для чего вызвал мистера Клеверинга и мистера Харвелла. Подозревать этих людей у меня не было оснований, но кроме нее только эти двое могли совершить данное преступление, ибо предположительно находились в доме во время его совершения и были достаточно умны для этого. Отдельно каждому я сообщил, что преступник не только найден, но и будет арестован в моем доме, и что если они хотят послушать признание, которое наверняка прозвучит, то у них есть такая возможность, и они должны прийти сюда в определенное время.
Оба были слишком заинтересованы, хоть и по совершенно разным причинам, чтобы отказаться, и мне удалось сделать так, чтобы они спрятались в разных комнатах, – вы видели, как они из них выходили. Я знал, что если кто-то из них стал преступником, то он сделал это из любви к Мэри Ливенворт, следовательно, не смог бы спокойно выслушать, как ее обвиняют и угрожают арестовать, не выдав себя.
Я не ждал слишком многого от этого эксперимента и менее всего полагал, что преступником окажется мистер Харвелл, но… Век живи, век учись, мистер Рэймонд, век живи, век учись.
Глава 38 Полное признание
Меж выполненьем замыслов ужасных И первым побужденьем промежуток Похож на призрак иль на страшный сон: Наш разум и все члены тела спорят, Собравшись на совет, и человек Похож на маленькое государство, Где вспыхнуло междоусобье.
Уильям Шекспир. Юлий Цезарь
Я не плохой человек, я просто запальчивый.
Честолюбие, любовь, ревность, ненависть, месть – для кого-то чувства проходящие, но для меня – бушующие страсти.
Нет, они тихие, скрытные, свернувшиеся змеи, которые не пошевелятся, пока их не разбудить, но потом – смертельный бросок и беспощадная борьба.
Об этом не знают даже те, кто знаком со мной ближе всего.
Моя мать не знала об этом.
Сколько раз я слышал от нее:
«Если бы Трумен был почувствительнее!
Если бы Трумен не был таким безразличным!
Короче говоря, если бы у Трумена было больше сил!»
То же самое в школе.
Никто не понимал меня.
Они считали меня робким, обзывали размазней.
Три года они меня так называли. А потом я пошел против них.
Я подстерег их заправилу, повалил на землю, перевернул на спину и наступил на него.
Он был красавчиком до того, как моя нога опустилась на него, а после… Больше он меня размазней не называл.
В магазине, в который я устроился позже, я встретил еще меньше понимания.
Я всегда был пунктуален и четко выполнял свои обязанности, но меня считали там хорошей машиной и ничем бoльшим.
Разве может иметь сердце, душу и чувства человек, который не любит охоту, не курит и никогда не смеется?
Я умел хорошо считать, но для этого не нужно ни сердца, ни души.
Я мог день ото дня, месяцами заполнять журналы, не сделав ни одной помарки, но это только доказывало, что я именно то, чем они меня считали, – обычный автомат.
Я позволял им так думать, не сомневаясь, что однажды они тоже изменят свое мнение, как это происходило с другими.
Дело в том, что просто я никого не любил достаточно сильно, даже себя, чтобы меня трогало чье-то мнение.
Жизнь казалась мне пустой – мертвая пустыня, которую нужно пересечь, хочу я того или нет.
И так могло продолжаться до сего дня, если бы я не повстречал мисс Мэри Ливенворт.
Когда спустя девять месяцев я поменял контору в магазине на место в библиотеке мистера Ливенворта, пылающий факел вспыхнул у меня в сердце, и его пламя не угасло и поныне. И никогда не угаснет, пока не исполнится то, что меня ждет!
Как красива она была!
Когда в первый вечер я прошел со своим новым работодателем в гостиную и увидел эту женщину в сиянии наполовину притягательного, наполовину ужасающего очарования, то словно при вспышке молнии увидел, каким будет мое будущее, если я останусь в этом доме.
Она держалась надменно и лишь бросила на меня мимолетный взгляд.
Но ее пренебрежение при первой встрече произвело на меня очень небольшое впечатление.
Достаточно было того, что мне позволили находиться рядом с ней и взирать на эту красоту, не боясь упрека.
О, это было все равно что всматриваться в опоясанный цветами кратер пробуждающегося вулкана.
Страх и восторг наполняли каждый миг, проведенный там, но страх и восторг стали смыслом моей жизни, и я бы не смог уйти из этого дома, даже если бы захотел.
И так было всегда.
Невыразимая боль и невыразимое наслаждение были в чувстве, с которым я смотрел на нее.
Несмотря на все это, я не переставал изучать ее – час за часом, день за днем: ее улыбки, ее движения, то, как она поворачивает голову или поднимает веки.
И я это делал не просто так.
Я хотел вплести ее красоту в суть своего существования, чтобы уже ничто и никогда не смогло вырвать ее оттуда.
Ибо тогда я видел так же ясно, как вижу сейчас, что она, хоть и была кокетлива, никогда бы не снизошла до меня.