Новости, которые окрасят эти бледные щеки, вернут огонь в эти глаза и снова сделают вашу жизнь приятной и полной надежд?
Скажите! Я остановился рядом с ней, видя, что она готова лишиться чувств.
– Не знаю, – пролепетала она. – Боюсь, что ваше понимание хороших новостей отличается от моего.
Для меня не может быть хороших новостей, но…
– Что? – спросил я, беря ее за руку с улыбкой, которая должна была ободрить, потому что это была улыбка безграничного счастья. – Говорите, не бойтесь.
Но она боялась.
Жуткая ноша тяготила мисс Элеонору так долго, что стала частью ее жизни.
Как ей было понять, что основывалась она на ошибке, что у нее нет причин бояться прошлого, настоящего или будущего?
Но когда она узнала правду, когда я, собрав весь свой пыл и весь такт, на какие был способен, поведал, что ее подозрения безосновательны, что Трумен Харвелл, а не мисс Мэри, повинен в тех обстоятельствах, которые заставили ее возложить вину за смерть дяди на сестру, первыми ее словами была мольба отвести ее к той, к кому она была так несправедлива.
– Отведите меня к ней!
О, отведите меня к ней!
Я не смогу ни думать, ни дышать, пока не умолю ее на коленях простить меня.
О эти обвинения!
Эти несправедливые обвинения!
Видя, в каком мисс Элеонора состоянии, я решил, что будет лучше исполнить ее желание.
Поэтому, взяв экипаж, я отвез ее к дому сестры.
– Мэри выгонит меня! Она даже не посмотрит на меня и будет права! – стенала мисс Элеонора, пока мы ехали по улице. – Такое оскорбление нельзя прощать.
Но, Господь свидетель, мои подозрения были обоснованы.
Если бы вы знали…
– Я знаю, – перебил ее я. – Мисс Мэри понимает, что косвенные улики против нее были слишком убедительными. Она сама едва не начала сомневаться. Спрашивала, как она может быть невиновна при таких доказательствах против нее.
Но…
– Подождите! О подождите, Мэри так сказала?
– Да.
– Сегодня?
– Да.
– Мэри, наверное, изменилась.
Я не ответил – хотел, чтобы мисс Элеонора сама увидела степень этой перемены.
Но когда спустя несколько минут экипаж остановился и мы вошли в дом, ставший обителью стольких страданий, я оказался не готов к изменениям в ее внешности, которые явил взору свет газового рожка в зале.
Глаза светятся, щеки горят, на высоком челе ни тени – вот как быстро тает лед отчаяния в сиянии надежды!
Томас, впустивший нас, улыбнулся приветливо, но печально, и сообщил:
– Мисс Ливенворт в гостиной.
Я кивнул и, видя, что мисс Элеонора из-за волнения приросла к месту, спросил, пройдет ли она сразу или сперва соберется с духом.
– Пойду сразу.
Я не могу ждать, – ответила она и, освободив свою руку от моей, прошла через зал и взялась за полог на двери в гостиную, как вдруг тот откинулся, и из-за него шагнула мисс Мэри.
– Мэри!
– Элеонора!
Звучание этих голосов сказало все.
Мне не нужно было смотреть в их сторону, чтобы понять, что мисс Элеонора бросилась к ногам сестры и что сестра подняла ее.
Мне не нужно было слышать:
«Я слишком виновата перед тобой! Ты никогда не простишь меня!», за которым последовало тихое:
«Мне так стыдно, что я могу простить что угодно!» – чтобы понять, что тень длиною в жизнь между ними рассеялась, как дымка, и что в будущем их ждут дни взаимного доверия и приязни.
Через полчаса или около того я услышал, как тихо открылась дверь и в приемную, куда я удалился, вошла мисс Мэри с лицом, озаренным искренним смирением. Признаюсь, я был удивлен тем, как смягчилась ее возвышенная красота.
Промолвив про себя: «Будь благословен очищающий стыд», я шагнул к ней и протянул руку жестом уважения и сочувствия, которых, думал, уже никогда не буду испытывать к ней.
Это, похоже, ее тронуло.
Густо покраснев, она подошла ко мне со словами:
– Я пришла сказать спасибо.
До этого вечера я не понимала, как сильно мне нужно вас благодарить, но сейчас я не могу говорить об этом.
Я хочу, чтобы вы пошли со мной и помогли уговорить Элеонору принять дядино состояние из моих рук.
Это ее деньги, понимаете. Они предназначались ей и достались бы ей, если…
– Подождите, – сказал я, и почему-то от этой просьбы меня бросило в дрожь. – Вы хорошо подумали?