– Как давно это было?
– Несколько месяцев назад.
– Значит, пистолет у него был уже какое-то время?
– Да, сэр.
– Это был единственный раз, когда вы его видели?
– Нет, сэр… – Секретарь неожиданно покраснел. – После этого я видел его еще раз.
– Когда?
– Около трех недель назад.
– При каких обстоятельствах?
Секретарь опустил голову. Неожиданно на его лице проступило выражение усталости.
– Позвольте мне не отвечать, господа.
– Это невозможно, – заявил коронер.
Лицо мистера Харвелла побледнело, выражение его сделалось виноватым.
– Мне придется назвать имя леди, – неуверенно произнес он.
– Нам очень жаль… – заметил коронер.
Молодой человек решительно развернулся к нему, и я невольно удивился, что он мог показаться мне заурядным.
– Мисс Элеонора Ливенворт! – выкрикнул он.
При звуках имени, произнесенного таким образом, вздрогнули все, кроме мистера Грайса: он в это время вел доверительную беседу с кончиками своих пальцев и как будто ничего не заметил.
– Упоминание ее имени нарушает все правила приличия и уважение, которое мы все питаем к самой леди, – продолжил мистер Харвелл.
Но коронер продолжал настаивать на ответе, поэтому секретарь снова сложил руки на груди – жест, указывавший на то, что он настроился решительно, – и глухим, напористым голосом сказал:
– Тут нет ничего такого, джентльмены.
Однажды, недели три назад, я случайно зашел в библиотеку в необычное время.
Подойдя к каминной полке, чтобы взять перочинный нож, который по неосторожности оставил там утром, я услышал шум в соседней комнате.
Зная, что мистера Ливенворта нет дома, и предположив, что обе леди тоже вышли, я позволил себе вольность и пошел проверить, кто там. К своему величайшему изумлению я увидел мисс Элеонору, стоявшую у кровати с пистолетом в руках.
Смутившись от собственной бестактности, я хотел незаметно уйти, но не преуспел в этом. Едва я шагнул к двери, она обернулась и, окликнув меня по имени, попросила показать, как работает пистолет.
Джентльмены, для этого мне пришлось взять его в руки, и это последний раз, когда я видел или держал пистолет мистера Ливенворта.
Уронив голову, он в неописуемом волнении ждал следующего вопроса.
– Что именно она попросила объяснить в работе пистолета?
– Она попросила показать, – слабым голосом продолжил секретарь, сглатывая в тщетной попытке казаться спокойным, – как заряжать, целиться и стрелять.
Лица присутствующих вновь оживились.
Даже коронер неожиданно выказал признаки волнения. Он посмотрел на сгорбленную фигуру и бледное лицо стоявшего перед ним человека с особенным, исполненным удивления состраданием, которое не могло остаться незамеченным как самим молодым человеком, так и всеми, кто видел его в эту минуту.
– Мистер Харвелл, – наконец сказал он, – вы можете что-то добавить к последнему заявлению?
Секретарь грустно покачал головой.
– Мистер Грайс, – прошептал я, беря сыщика за руку и притягивая к себе, – прошу вас, скажите, что… Но он не дал мне договорить, сказав:
– Коронер сейчас вызовет племянниц.
Если хотите исполнить свой долг перед ними, будьте готовы, вот и все.
Исполнить долг!
Эти простые слова отрезвили меня.
О чем я думаю? Я сошел с ума?
Не в состоянии вообразить ничего более ужасного, чем душещипательная картина милых сестер, склонившихся в горести над останками того, кто был им дорог как отец, я медленно поднялся и, назвавшись другом семьи (надеюсь, мне простится эта маленькая ложь), попросил разрешения сходить за леди.
Мгновенно на меня устремился десяток глаз, и я ощутил смятение человека, неожиданным словом или делом привлекшего к себе всеобщее напряженное внимание.
Но разрешение было получено почти сразу, я смог выйти из этого довольно неловкого положения и не помня себя выскочил из комнаты. Лицо мое пылало, сердце колотилось от сильнейшего волнения, в ушах звучали слова мистера Грайса:
«Третий этаж, дальняя комната, первая дверь у лестницы.
Леди ждут вас».
Глава 6 Огни
О, своею красотой пленит Она любого властелина, и позабытый им венец Игрушкой станет для рабов.
Томас Отвей. История и падение Каюса Мариуса
Третий этаж, дальняя комната, первая дверь у лестницы.
Что ждет меня там?
Поднявшись на нижний пролет и содрогнувшись у стены библиотеки, которая моему взбудораженному воображению виделась испещренной самыми жуткими пророчествами, я медленно пошел наверх, обдумывая одновременно множество вещей, среди которых главное место занимало предостережение, произнесенное когда-то давно моей матерью: