«Сын мой, помни: женщина, имеющая тайну, может быть захватывающим предметом для изучения, но никогда она не будет надежным и даже приятным спутником».
Мудрый совет, несомненно, но совершенно неприменимый к данному положению. Однако он преследовал меня, пока вид двери, к которой меня направили, не вытеснил все мысли, кроме одной: сейчас я встречусь с раздавленными горем племянницами жестоко убитого человека.
Задержавшись у порога, чтобы собраться с духом, я поднял руку, желая постучать, когда из комнаты донесся богатый, чистый голос, и я совершенно отчетливо расслышал удивительные слова:
«Я не обвиняю тебя, хотя не знаю никого другого, кто хотел бы или мог бы совершить этот поступок; я обвиняю твое сердце и твою волю, во всяком случае, в душе; и ты должна это знать!»
В ужасе я отшатнулся, закрыв уши руками, но тут к моему плечу кто-то прикоснулся. Я повернулся и увидел мистера Грайса. С его спокойного, сочувствующего лица соскользнула последняя трепещущая тень мимолетного волнения. Он приложил указательный палец к губам.
– Тише, – шепнул он. – Похоже, вы не ведаете, в каком мире живете.
Соберитесь. Помните, вас ждут внизу.
– Но кто… Кто это говорил?
– Это мы скоро узнаем.
Так и не взглянув на меня, хотя я взирал на него с недоумением, мистер Грайс ударом руки распахнул дверь.
В тот же миг нас озарил поток голубого света.
Голубые занавеси, голубые ковры, голубые стены… Как будто открылся кусочек небесной синевы в месте, где мы не ожидали увидеть ничего, кроме темноты и мрака.
Очарованный увиденным, я шагнул вперед, но тут же снова замер, захваченный и глубоко впечатленный открывшейся картиной.
Я увидел женщину удивительной красоты в обтянутом расшитым атласом кресле, которая как раз приподнялась из него, как человек, страстно произносящий обличительные слова.
Светлая, хрупкая, гордая, утонченная, похожая на лилию, в плотном кремовом капоте, который местами облегал, а местами отставал от изящно вылепленной фигуры; высокое, озаренное сиянием внутренней силы чело, увенчанное локонами светлейшего из светлых оттенка; одна дрожащая рука сжимает подлокотник кресла, вторая вытянута и указывает на какой-то предмет в отдалении – весь вид ее был столь поразительным, столь исключительным, что от изумления я затаил дыхание, на миг усомнившись, живую ли женщину из плоти и крови узрел или же знаменитую пифию, вызванную к жизни из древнего предания, чтобы одним величественным жестом выразить высшую степень женского негодования.
– Мисс Мэри Ливенворт, – шепнул у меня за плечом вездесущий голос.
Ах!
Мэри Ливенворт!
Какое облегчение принесло это имя.
Значит, это прекрасное создание не было Элеонорой, которая могла зарядить пистолет, прицелиться и выстрелить из него.
Повернув голову, я посмотрел в направлении, куда показывала ее поднятая рука, застывшая оттого, что ее остановили прямо во время произнесения важного, грозного откровения, и увидел… Нет, здесь мой дар описания бессилен.
Портрет Элеоноры Ливенворт должен быть начертан иной рукой, не моей.
Я мог бы часами живописать утонченное изящество, великолепие бледных черт, идеальность фигуры и сложения Мэри Ливенворт, которые кажутся чудом каждому, кто имеет счастье ее лицезреть, но Элеонора… С таким же успехом я мог бы писать портрет биения собственного сердца.
Притягательное, грозное, величественное, трогательное лицо ослепило меня, и лунная прелесть ее двоюродной сестры тотчас стерлась из моей памяти, я видел только Элеонору… Только Элеонору – с этого мгновения и навсегда.
Когда мой взгляд впервые упал на нее, она стояла лицом к сестре, одна рука ее покоилась на груди, вторая воинственно упиралась в небольшой стол.
Однако еще до того, как внезапная острая боль, пронзившая меня при виде такой красоты, успокоилась, она повернула голову, и ее взгляд встретился с моим; лик ее преобразился, весь ужас положения выплеснулся на него, и вместо величественной женщины, готовой выслушать и разбить любые ложные обвинения, я увидел – увы! – дрожащее, тяжело дышащее человеческое существо, осознающее, что над нею уже занесен карающий меч, и не знающее, что сказать в свое оправдание.
То было преображение, достойное жалости. Тягостное откровение!
Я отвернулся от нее, словно она уже созналась во всем.
Но тут ее сестра, которую вид происшедшей с нею перемены, похоже, привел в себя, шагнула к нам и протянула руку со словами:
– Мистер Рэймонд?
Очень любезно с вашей стороны, сэр, что вы зашли к нам.
А вы? – Она повернулась к мистеру Грайсу. – Вы пришли сказать, что нас ждут внизу, не так ли?
Это был тот самый голос, который я слышал через дверь, только теперь ему был придан милый, душевный, даже почти ласковый тон.
Я бросил быстрый взгляд на мистера Грайса, чтобы проверить, какое впечатление это на него произвело.
Явно сильное, ибо поклон, которым он приветствовал ее слова, был ниже обычного, а улыбка, которой он ответил на ее искренний вид, – одновременно уничижительной и обнадеживающей.
Взгляд этот не коснулся ее сестры, хотя она всматривалась в его лицо с немым вопросом в глазах, более мучительным, чем любой крик.
Зная мистера Грайса, я почувствовал, что не могло быть знамения более страшного и значительного, чем откровенное пренебрежение той, которая, казалось, наполнила комнату своим страхом.
И, проникнувшись жалостью, я забыл, что Мэри Ливенворт что-то сказала, даже забыл о самом ее присутствии. Я отвернулся и сделал шаг в сторону ее сестры, когда меня остановила рука мистера Грайса, опустившаяся мне на плечо.
– Мисс Ливенворт говорит, – сказал он.
Одернутый таким образом, я повернулся спиной к тому, что так сильно меня интересовало, выдавив из себя некое подобие ответа, протянул стоявшему передо мною прекрасному созданию руку и повел ее к двери.
Мгновенно бледное, горделивое лицо Мэри Ливенворт смягчилось почти до улыбки – и здесь позвольте мне заметить, что в мире не было и нет другой такой женщины, которая могла бы улыбаться и не улыбаться так, как Мэри Ливенворт.
Заглядывая мне в лицо с открытой, милой приязнью в глазах, она негромко промолвила:
– Вы очень добры.
Я чувствую, что мне нужна поддержка, но повод такой ужасный, и моя сестра… – Тут в ее глазах промелькнула тревога. – Какая-то странная сегодня.
«Гм… – подумал я. – И где же величественная, негодующая пифия с грозным и неописуемо яростным взглядом, которую я увидел, когда вошел в комнату?
Возможно ли, что она так быстро переменила настроение, чтобы отвлечь нас от наших предположений?
Возможно ли, что она обманывается настолько, чтобы полагать, будто мы не придали значения тяжким обвинениям, услышанным в минуту столь важную?»
Но Элеонора Ливенворт, державшая под руку сыщика, вскоре привлекла все мое внимание.
К этому времени к ней уже вернулось самообладание, однако в меньшей степени, чем к сестре.
Шла она неровной походкой, и пальцы, лежавшие на руке мистера Грайса, дрожали как осиновый лист.