– Я знаю, кто больше всего потеряет от этой смерти.
Беззащитные дети, которых он пригрел на груди в самую трудную минуту; юные девы, которых он окружил любовью и заботой, когда любовь и забота были именно тем, чего требовала незрелость; женщины, которые обращались к нему за советом, когда детство и юность остались в прошлом, – для них, сэр, его смерть стала потерей, в сравнении с которой любые другие потери, которые могут в будущем выпасть на их долю, покажутся мелкими и неважными.
То был возвышенный ответ на этот оскорбительный намек, и присяжный пристыженно промолчал, но тут один из его коллег, который до сих пор не проронил ни слова и выглядел не только серьезнее, но и внушительнее остальных, подался вперед и произнес строгим голосом:
– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не делать тех или иных выводов.
Вы когда-нибудь, осознанно или беспричинно, подозревали кого-нибудь в убийстве своего дяди?
То был жуткий миг.
Для меня и еще для одного человека, не сомневаюсь, это был не только жуткий, но и мучительный миг.
Изменит ли ей мужество? Останется ли ее желание оградить сестру таким же твердым перед лицом долга и необходимостью излагать правду?
Я не смел надеяться на это.
Но Мэри Ливенворт встала, спокойно посмотрела в лицо судье и присяжным и негромким, но поразительно чистым и четким голосом ответила:
– Нет. Я никого не подозреваю, и у меня нет причин подозревать кого бы то ни было.
Убийца дяди неизвестен мне, и мне даже не на кого подумать.
У меня как будто камень упал с груди, и я снова смог дышать.
Под звук всеобщего облегченного выдоха Мэри Ливенворт отступила в сторону, и на ее место была вызвана мисс Элеонора.
Глава 8 Косвенные улики
О мрак среди сиянья, мрак бескрайний! Джон Мильтон. Самсон-борец
И вот когда интерес достиг пика, когда полог тайны, окутывавший эту страшную трагедию, казалось, вот-вот будет приподнят, если не сорван, меня охватило желание убежать, покинуть это место и не знать больше ничего.
Не то чтобы я ощущал какой-то особенный страх того, что эта женщина выдаст себя.
Холодное спокойствие ее сделавшегося теперь неподвижным и бесстрастным лица являлось порукой тому, что подобной катастрофы не произойдет.
Однако если подозрения ее сестры были плодом не только неприязни, но и осведомленности; если этот прекрасный лик в действительности был лишь маской, и Элеонора Ливенворт была той, кем выставляла ее сестра, – а ее собственное поведение, похоже, указывало именно на это, – мог ли я сидеть там и наблюдать, как страшный змей лжи и греха выползает из лона этой белой розы?!
И все же очарование неизвестности таково, что хотя я и увидел на многих окружавших меня лицах чувства, сходные с моими, ни один человек из этого собрания, и я в наименьшей степени, не выказывал желания уйти.
Коронер, на которого белокурая красота мисс Мэри явно произвела большее впечатление, чем внешность мисс Элеоноры, был единственным в комнате, кто в этот миг остался равнодушен.
Обратив на свидетельницу почтительный, но не без суровости взгляд, он начал:
– Мне говорили, что вы были вхожи в семью мистера Ливенворта с детства. Это так?
– С десяти лет, – последовал тихий ответ.
Впервые я услышал голос мисс Элеоноры, и он удивил меня. Голос ее был таким похожим и одновременно таким не похожим на голос сестры.
Тон его был таким же, но ему не хватало выразительности, если так можно сказать: он звучал, не тревожа слуха, и затихал без эха.
– Мне говорили, что с этого возраста к вам относились как к дочери.
– Да, сэр, как к дочери. Мистер Ливенворт для обеих нас был больше чем отец.
– Насколько я понимаю, вы с мисс Мэри – двоюродные сестры.
Когда она попала в семью?
– Примерно в то же время.
Одно бедствие забрало наших родителей.
Если бы не дядя, нам бы пришлось выживать самим.
Но он… – Тут мисс Элеонора замолчала, ее губы задрожали. – Но этот добрейший человек принял нас в семью и дал нам то, что мы обе потеряли: отца и дом.
– Вы говорите, он стал отцом для вас и вашей сестры… Что он удочерил вас.
Вы хотите этим сказать, что он не только окружил вас роскошью, но и дал вам понять, что после его смерти положение не изменится? Короче говоря, что он собирался оставить вам какую-то часть своей собственности.
– Нет, сэр, мне с самого начала дали понять, что его собственность будет завещана моей сестре.
– С вашей двоюродной сестрой у него родственные связи были не ближе, чем с вами, мисс Ливенворт. Он когда-нибудь называл причину подобной несправедливости?
– Кроме удовольствия поступить так, никакой, сэр.
Ответы мисс Элеоноры до этого были настолько прямолинейны и полны, что доверие к ней мало-помалу начало занимать место довольно тревожных сомнений, которые с самого начала окружали имя и личность этой женщины.
Но после этого признания, произнесенного спокойным, бесстрастным голосом, не только присяжные, но и я сам, имевший куда более веские основания не доверять мисс Ливенворт, почувствовал, что в ее случае подозрение должно быть снято из-за полного отсутствия мотива, на что столь ясно указал этот ответ.
Тем временем коронер продолжал:
– Если дядя был так добр с вами, как вы утверждаете, вы, должно быть, очень привязались к нему?
– Да, сэр. Ее губы неожиданно сжались в решительную линию.
– Значит, его смерть стала для вас большим потрясением?
– Очень, очень большим потрясением.
– Настолько большим, что при первом взгляде на тело вы потеряли сознание?
– Да.
– Но вы, похоже, были готовы к этому.