Год обид и унижений привел к тому, что ей казалось, будто она навсегда запятнана и замарана.
Переубедить ее он не мог, и лишь после смерти ребенка, спустя примерно месяц после его предложения, она согласилась отдать ему руку и то, что осталось от ее несчастливой жизни.
Он привез ее в Нью-Йорк, окружил роскошью и нежной заботой, но рана была слишком глубока. Ровно через два года после того, как испустил дух ее ребенок, она тоже умерла.
Для Хорейшо Ливенворта ее смерть стала ударом, который изменил всю его жизнь.
Несмотря на то что скоро в его дом попали Мэри и Элеонора, былая беспечность к нему так и не вернулась.
Деньги стали его кумиром, а желание накопить и оставить после себя состояние изменило все его взгляды на жизнь.
Сохранилось лишь одно доказательство того, что он так и не забыл свою жену: мистер Ливенворт не терпел, когда в его присутствии произносили слово «англичанин».
Мистер Вили замолчал, и я встал, чтобы уйти.
– Вы помните, как выглядела миссис Ливенворт? – спросил я. – Не могли бы вы ее описать?
Моя просьба его, похоже, немного удивила, но он ответил сразу:
– Она была очень бледна, не сказать, чтобы красавица, но очень обаятельна.
Волосы каштановые, глаза серые…
– Очень широко расставленные?
Он кивнул, удивившись еще больше.
– Как вы узнали?
Вы видели ее портрет?
Этот вопрос я оставил без ответа.
Спускаясь, я вспомнил о письме Фреду, сыну мистера Вили, которое лежало у меня в кармане, и, не придумав лучшего способа передать его, нежели просто оставив на столе в библиотеке, подошел к двери в эту комнату, которая находилась позади гостиных. Не услышав ответа на стук, я заглянул внутрь.
Комната не была освещена, но в камине весело играл огонь, и в неровном свете я различил присевшую около него женщину, которую с первого взгляда принял за миссис Вили.
Однако, приблизившись и окликнув ее по имени, я понял свою ошибку, ибо особа, к которой я обращался, услышав мой голос, не только не ответила, но поднялась и явила моему взору фигуру столь благородных пропорций, что всякий намек на сходство с маленькой изящной супругой моего партнера исчез.
– Вижу, я ошибся.
Прошу прощения, – сказал я и вышел бы из комнаты, но что-то в осанке стоявшей напротив леди удержало меня, и, посчитав, что это может быть Мэри Ливенворт, я спросил: – Мисс Ливенворт?
Благородная фигура как-то сразу поникла, грациозно поднятая голова опустилась, и на миг я усомнился в том, что мое предположение верно.
Потом голова и фигура медленно воспрянули, раздался мягкий голос, я услышал «Да» и, торопливо шагнув вперед, увидел… не мисс Мэри с ее буравящим, лихорадочным взглядом и алыми дрожащими губами, а мисс Элеонору – женщину, чей мимолетный взор пленил меня с первого же мгновения, женщину, мужа которой я преследовал!
Удивление было слишком сильным – я не мог ни сдержать, ни утаить его.
Медленно отступив назад, я пробормотал что-то насчет того, что принял ее за сестру, а потом, ощущая лишь одно желание – бежать от той, перед которой не осмеливался предстать в своем нынешнем настроении, я развернулся, но тут снова зазвучал ее богатый, прочувствованный голос, и я услышал:
– Вы же не покинете меня, не сказав ни слова, мистер Рэймонд, теперь, когда судьба столкнула нас? – И потом, когда я медленно двинулся вперед, она спросила: – Вы так удивились, увидев меня?
– Не знаю… Я не ожидал… – пробормотал я. – Я слышал, что вы больны и никуда не выходите, что не хотите встречаться с друзьями…
– Я болела, – ответила она. – Но мне уже лучше. Я пришла сюда, чтобы провести ночь с миссис Вили, потому что больше не могу видеть четыре стены своей комнаты.
Произнесено это было безо всякой печали, а скорее так, словно она оправдывалась за то, что находилась здесь.
– Я рад, что вы на это решились, – сказал я. – Вам стоило бы сразу сюда прийти.
Тот унылый, одинокий пансион не место для вас, мисс Ливенворт.
Нам всем горько осознавать, что вы превратили себя в затворницу.
– Я не хочу никого огорчать, – ответила она. – Мне лучше быть там, где я есть.
И я не совсем одна.
Там есть ребенок, невинные глазки которой не видят во мне ничего, кроме невинности.
Она помогает мне не впасть в отчаяние.
Пусть мои друзья не волнуются, я выдержу. – И добавила чуть тише: – Лишь одно не дает мне покоя. Я не знаю, что происходит дома.
Печаль я могу выдержать, но неизвестность убивает меня.
Вы не могли бы рассказать мне что-нибудь о Мэри и о доме?
Миссис Вили я не могу просить, она добра душой, но не знает по-настоящему ни меня, ни Мэри, к тому же ей не известно о нашей размолвке.
Она считает меня своевольной и винит за то, что я бросила сестру в беде.
Но вы же знаете, я не могла иначе.
Вы знаете… – Голос ее задрожал, она не договорила.
– Многого я вам не расскажу, – поспешил ответить я, – но все, что мне известно, я готов изложить.
Вы хотели узнать что-то конкретное?
– Да. Как Мэри? Здорова ли она и… и не волнуется ли?
– Ваша сестра в полном здравии, – заверил ее я, – но, боюсь, не могу сказать, что она не волнуется.
Она очень беспокоится о вас.
– Вы часто с ней видитесь?