– Но, – сказал я, очень неохотно соглашаясь с его заключениями, – Элеонора Ливенворт всего лишь простая смертная.
Она могла ошибиться в выводах.
Она никогда не говорила, на чем основываются ее подозрения, а мы не знаем, что является причиной поведения, о котором вы говорите.
Клеверинг может быть убийцей в той же степени, что и мисс Мэри, насколько известно нам и насколько, вероятно, известно ей.
– Похоже, у вас прямо-таки иррациональная вера в виновность Клеверинга.
Я опешил.
Неужели это правда?
Возможно ли, что странное предубеждение мистера Харвелла против этого человека каким-то образом повлияло на мои суждения?
– Но, может быть, вы и правы, – продолжил мистер Грайс. – Я не хочу делать вид, что мои убеждения непоколебимы.
Будущее расследование вполне может выявить что-то против него, хотя лично мне это кажется маловероятным.
Он слишком упорно вел себя как муж женщины, имеющей мотив для совершения преступления.
– За тем лишь исключением, что он покинул ее.
– Никаких исключений – он не покидал ее.
– Что вы хотите этим сказать?
– Я хочу сказать, что мистер Клеверинг не уехал из страны, а лишь сделал вид, что уехал.
Что вместо того, чтобы по ее команде тащиться в Европу, он лишь сменил жилье, и теперь его можно найти в доме напротив ее дома, более того, у окна, где он сидит день за днем, наблюдая за теми, кто заходит и выходит через парадную дверь.
Мне пришли на ум указания, которые мистер Грайс давал во время памятного разговора, проходившего в моем кабинете, и я был вынужден истолковывать их по-новому.
– Но в «Хоффман-хаус» меня заверили, что он отплыл в Европу. Я лично говорил с человеком, который клялся, что отвез его к пароходу.
– Именно так.
– А мистер Клеверинг после этого вернулся в город?
– В другом экипаже и в другой дом.
– И вы хотите сказать, что этот человек кристально чист?
– Нет, я всего лишь хочу сказать, что нет ни единого доказательства того, что это он застрелил мистера Ливенворта.
Я встал и прошелся по комнате. На несколько минут повисла тишина.
Но бой часов вернул меня к насущным потребностям, и, повернувшись, я спросил мистера Грайса, что он намерен предпринять.
– Я могу сделать только одно.
– И это…
– Действовать на основании своих взглядов на это дело и арестовать мисс Ливенворт.
Я к этому времени уже набрался выдержки и смог выслушать это молча.
Но я не мог хотя бы не попытаться помешать его планам, поэтому сказал:
– Но я не понимаю, какие у вас есть доказательства – достаточно веские! – чтобы идти на такие крайние меры.
Вы сами дали мне понять, что существующего мотива недостаточно, даже если учитывать, что подозреваемая сторона находилась в доме во время совершения убийства. Что еще вы можете сказать против мисс Ливенворт?
– Прошу прощения.
Я сказал «арестовать мисс Ливенворт»? Нужно было сказать
«Элеонору Ливенворт».
– Что? Мисс Элеонору?
Да вы же только что говорили, что она из всех сторон в этом деле единственная совершенно ни в чем не виновна.
– И все же она единственная, против кого есть свидетельские показания.
Не признать этого я не мог.
– Мистер Рэймонд, – с очень серьезным видом произнес он, – публика начинает беспокоиться. Нужно что-то сделать, чтобы успокоить ее, хотя бы сиюминутно.
Мисс Элеонора сама накликала на себя подозрения полиции и теперь должна расхлебывать последствия своих действий.
Мне очень жаль. Она благородна, я восхищаюсь ею, но закон есть закон, и хотя я считаю ее невиновной, придется ее арестовать, если только…
– Я не могу с этим смириться!
Это нанесет неисправимый вред той, которая виновата лишь в том, что беззаветно любит сестру, недостойную этого.
Если это мисс Мэри…
– Если только до завтрашнего утра ничего не произойдет, – продолжил мистер Грайс так, будто я ничего и не говорил.
– До завтрашнего утра?
– Да.
Я попытался представить себе это, попытался смириться с тем, что все мои попытки оказались бессмысленными, и не смог.
– Вы не дадите мне хотя бы дня? – в отчаянии спросил я.