Я взял последнее, но, так и не поняв, что было задумано, положил обратно.
Продвинувшись дальше, я остановился у окна, выходящего в маленький дворик, который огибал дом и отделял его от соседнего.
Сцена снаружи не привлекла моего внимания, но самим окном я заинтересовался, ибо на одном из его стекол алмазным наконечником был нацарапан ряд букв, которые, насколько я мог разобрать, составляли какое-то слово или слова, но не несли смысла и не имели какой-либо очевидной связи.
Решив, что это работа какой-нибудь школьницы, я перевел взгляд на стоявшую на столе корзинку для рукоделия.
Среди находящихся в ней разнообразных предметов я заметил пару носков, слишком маленьких и слишком ветхих, чтобы принадлежать миссис Белден, и, осторожно вытащив их, проверил, не указано ли на них имя владельца.
Не удивляйтесь тому, что я увидел на них совершенно четкую букву «Х».
Бросив носки обратно в корзину, я облегченно вздохнул, одновременно посмотрев в окно, и меня снова привлекли те буквы.
Что они могли означать?
Не зная, что и думать, я начал читать их в обратном порядке, когда… Но попробуйте сами угадать, что там было написано, читатель, и не судите меня за удивление.
Воодушевленный открытием, я сел за написание писем и едва покончил с ними, когда вошла миссис Белден с объявлением, что ужин готов.
– Что до вашего размещения, – прибавила она, – я приготовила для вас собственную комнату, решив, что вы захотите остаться на первом этаже.
И распахнув дверь рядом со мной, она показала небольшую, но уютную комнатку, в которой я сумел рассмотреть кровать, огромных размеров письменный стол с ящиками и мутное зеркало в старинной темной раме.
– Я живу очень просто, – заявила она, направляясь в столовую, – но люблю удобства и хочу, чтобы было удобно и мне, и остальным.
– Должен сказать, у вас это превосходно получается, – подхватил я, окидывая оценивающим взглядом широкий стол.
Она улыбнулась, и я почувствовал, как проложил дорожку к ее благосклонности, что в будущем может оказаться весьма полезным.
Забуду ли я когда-нибудь тот ужин? Его лакомства, его свободу, его загадочный, его пронизанный ощущением эфемерности дух и воспламеняемое каждым обильным блюдом постоянное чувство стыда за то, что я ем еду этой женщины, храня в сердце подозрение!
Забуду ли я когда-нибудь, что пережил, когда в первый раз понял, что ее тяготит какая-то мысль, которую она хотела, но не решалась высказать?
Или как она вздрогнула, когда во дворе с покатой крыши кухни на поросший травой клочок земли спрыгнула кошка? Как мое сердце заколотилось, когда я услышал – или подумал, что услышал, – как наверху скрипнула половица?
Мы сидели в вытянутой узкой комнате, в которой создавалось забавное впечатление, будто она пронизывает весь дом, выходя одним концом в гостиную, а другим – в небольшую спальню, предоставленную мне в пользование.
– Вы не боитесь жить одна в таком доме? – спросил я, когда миссис Белден, вопреки моему желанию, положила мне на тарелку очередной кусок холодной курятины. – В вашем городе нет воров, нет бродяг, которых одинокой женщине нужно бояться?
– Никто меня не обидит, – ответила она. – И каждый, кто приходит сюда в поисках еды или приюта, находит их.
– В таком случае, полагаю, раз вы живете рядом с железной дорогой, у вас нет отбоя от никчемных личностей, единственное занятие которых – брать все, что плохо лежит.
– Я не могу им отказывать.
Кормить бедных – мое единственное удовольствие.
– Не тех бездельников, которые сами работать не хотят и другим не дают…
– Они все равно бедные.
Мысленно удивившись тому, что эта защитница обездоленных каким-то образом запуталась в сетях серьезного преступления, я встал из-за стола, и тут мне пришло в голову, что если в доме прячется кто-то вроде Ханны, то она воспользуется возможностью сходить наверх и отнести ей какой-нибудь еды, и ничто ее не остановит. Я взял сигару и вышел на террасу.
Закурив, я поискал В взглядом.
Его присутствие в городе сейчас меня очень поддержало бы.
Однако, похоже, мне не было позволено даже это небольшое утешение.
Если В и был где-то рядом, он тщательно затаился.
Снова сев за стол с миссис Белден (которая успела сходить наверх и спуститься с пустой тарелкой, о чем мне стало известно, когда я, зайдя в кухню за стаканом, увидел, как она ставит ее на стол), я решил выждать какое-то время, чтобы дать ей возможность рассказать то, что хочется, а потом, если она все же не заговорит, попытаться выведать ее тайну.
Но ее признание оказалось совсем другой природы, чем я думал, и повлекло за собой собственную цепочку последствий.
– Вы, кажется, адвокат? – начала она, с нарочитым усердием берясь за вязание.
– Да, – ответил я. – Это моя профессия.
Миссис Белден на миг замолчала, внося сумбур в свою работу (полный удивления и досады взгляд, который она позже бросила на нее, сказал об этом), потом неуверенным голосом произнесла:
– Тогда, возможно, вы согласитесь дать мне совет.
Дело в том, что я нахожусь в весьма затруднительном положении и не знаю, как из него выбраться, хотя оно требует безотлагательных действий.
Мне бы хотелось рассказать об этом. Вы позволите?
– Конечно. Я с радостью помогу вам всем, что в моих силах.
Она с облегчением выдохнула, хотя вертикальная складка между бровями не разгладилась.
– Рассказ не будет долгим.
У меня хранятся кое-какие бумаги, которые мне доверили две леди с условием, что я не стану ни возвращать, ни уничтожать их без полного согласия и выраженного желания обеих сторон, устного или письменного, и что до тех пор они будут оставаться у меня, и никто или ничто не отнимет их.
– Это можно понять, – сказал я, потому что она замолчала.
– Но мне пришло письмо от одной из леди, наиболее заинтересованной в деле, в котором она, ссылаясь на определенные причины, требует немедленного уничтожения этих бумаг ради ее покоя и безопасности.
– И вы хотите знать, как поступить в этом случае?
– Да, – с дрожью в голосе ответила она.
Я встал.
На меня обрушился беспорядочный поток предположений и догадок.
– Вам нужно вцепиться мертвой хваткой в эти бумаги и не выпускать их из рук, пока обе стороны не выскажут совместное желание.