– Это ваше мнение как адвоката?
– Да. И просто как человека.
Если однажды вы дали обещание, у вас нет другого выхода.
Было бы предательством доверия исполнить просьбу одной стороны, если договор был с двумя.
То, что сохранение бумаг может привести к неприятностям или каким-то потерям, не освобождает вас от обязанности сдержать слово.
Вы-то к этому отношения не имеете, и, кроме того, откуда вам знать, что претензии так называемой заинтересованной стороны правдивы?
Уничтожение того, что они обе считают ценным достоянием, может обернуться гораздо бoльшим злом, чем сохранение бумаг, как вы и договаривались.
– Но обстоятельства… Обстоятельства все меняют, и мне кажется, что с желаниями самой заинтересованной стороны нужно считаться, тем более что сейчас у них произошла размолвка, из-за чего, вероятно, заручиться согласием другой стало сложнее.
– Нет, – ответил я, – зла злом не исправишь, и мы не имеем права ради справедливости прибегать к несправедливости.
Бумаги нужно сохранить, миссис Белден.
Голова ее поникла – она явно собиралась удовлетворить желание заинтересованной стороны.
– Как тяжело иметь дело с законами, – пробормотала она.
– Дело тут не только в законах, а в обычном долге, – заметил я. – А представьте, что все обстоит иначе, представьте, что от сохранения этих бумаг зависит честь и счастье другой стороны, тогда как бы вы должны были поступить?
– Но…
– Договор есть договор, – отрубил я. – Его нельзя изменять как вздумается.
Приняв доверие и дав слово, вы обязаны в точности выполнить все его условия.
Вы не оправдаете оказанное вам доверие, если вернете или уничтожите бумаги, не заручившись согласием обеих сторон.
Выражение великого уныния медленно проступило у нее на лице.
– Наверное, вы правы, – произнесла она и замолчала.
Наблюдая за ней, я подумал:
«Будь я мистером Грайсом или хотя бы В, я бы не сдвинулся с места, пока не разобрался в этом деле до конца, не узнал имен этих леди и не выведал, где хранятся эти драгоценные бумаги, которые, если верить миссис Белден, имеют такое большое значение».
Но, не будучи ни первым, ни вторым, я мог лишь продолжать разговор в надежде, что она обронит какое-нибудь слово, способное направить дальнейшие расспросы в нужную сторону. Я повернулся к миссис Белден, намереваясь что-то сказать, как вдруг мое внимание привлекла фигура выходившей из черного хода соседнего дома женщины, которая, судя по ветхой одежде и неуклюжести движений, являла собою яркий образец горемык, о которых мы говорили за ужином.
Жуя хлебную корку, которую выбросила, выйдя на улицу, нищенка проковыляла по дорожке; пронизывающий весенний ветер трепал ее жалкое платье, дырявое и замызганное, открывая поношенные башмаки, все в уличной грязи.
– Вот человек, который может вас заинтересовать, – сказал я.
Миссис Белден словно пробудилась от забытья.
Медленно поднявшись, она выглянула в окно и мгновенно смягчившимся взглядом осмотрела жалкое существо.
– Несчастная, – промолвила она. – Но сегодня я немногим смогу ей помочь.
Сытный ужин, вот все, что я смогу ей дать.
И она вышла через парадную дверь, обогнула дом, направляясь к кухне, и в следующую секунду голос оборванки протяжно произнес:
«Храни вас Господь!» По-видимому, ей было предложено что-то из аппетитных продуктов, которыми изобиловала кладовая миссис Белден.
Но одного ужина ей оказалось мало.
Через довольно продолжительное время, проведенное, насколько я мог судить, за жеванием, я снова услышал тот же голос, на этот раз просивший о приюте.
– Сарай или дровяник, любое место, где можно переждать ветер…
И она завела долгий рассказ о своих нуждах и болезнях, до того жалобный, что я не удивился, когда миссис Белден, вернувшись, сообщила, что, вопреки своему решению, позволила женщине полежать до утра у камина.
– У нее такой искренний взгляд, – сказала она, – и благотворительность – мое единственное утешение в жизни.
Заминка, вызванная этим происшествием, прервала наш разговор.
Хозяйка ушла наверх, и я, на время оставшись один, получил возможность обдумать услышанное и определиться с будущими действиями.
Я как раз пришел к выводу, что миссис Белден в одинаковой степени способна поддаться как своему желанию уничтожить хранящиеся у нее бумаги, так и моим убеждениям не делать этого, когда услышал ее крадущиеся шаги сначала на лестнице, а потом у парадной двери.
Не зная, что миссис Белден задумала, я взял шляпу и, не мешкая, последовал за ней.
Она шла к главной улице, и я сперва подумал, что ей понадобилось сходить к кому-то из соседей или, возможно, в гостиницу, но размеренный шаг, которым вскоре сменилась ее торопливая походка, убедил меня в том, что путь ей предстоит неблизкий. Через какое-то время мы миновали гостиницу с ее пристройками и даже маленькую школу, крайнее здание с этой стороны городка.
Что бы это значило?
Но дрожащая фигура продолжала идти вперед, ее силуэт в плотной шали и аккуратной шляпке постепенно растворялся в уже сгустившейся темноте апрельской ночи. Я тоже не останавливался, но ступал по земле вдоль дороги, чтобы она не услышала моих шагов и не обернулась.
Наконец мы оказались у моста.
Я услышал, как миссис Белден перешла его, потом всякие звуки прекратились.
Она становилась и явно прислушивалась.
Мне останавливаться было нельзя, поэтому, втянув голову в плечи, я прошел мимо нее по дороге, но спустя некоторое время остановился и пошел обратно, зорко всматриваясь, не появится ли идущая мне навстречу фигура, пока снова не оказался у моста.
Ее там не было.
Уже не сомневаясь, что миссис Белден поняла, для чего я поселился в ее доме, и специально выманила меня оттуда, чтобы дать Ханне возможность уйти, я был готов броситься назад, чтобы занять свой столь опрометчиво оставленный пост, когда меня остановил странный звук, донесшийся откуда-то слева.
Шел он с берега чахлого ручейка, протекавшего под мостом, и был похож на скрип старых дверных петель.
Перепрыгнув через ограждение, я стал кое-как спускаться по покатому склону в направлении, откуда донесся звук.