Хорошо, что я это сделал.
В следующее мгновение от вида бледного и неподвижного красивого ирландского лица, глядевшего на меня из вороха постельного белья на кровати у стены, меня пробрало таким смертным холодом, что не будь этого короткого приготовления, я бы серьезно испугался.
Меня охватило липкое недоброе предчувствие, и, повернувшись к молчаливой фигуре, лежащей так близко, и увидев, с какой мраморной неподвижностью она застыла под лоскутным пледом, я спросил себя, как может сон так походить на лик смерти, ибо у меня не было серьезных сомнений в том, что передо мною спящая женщина.
В комнате было слишком много свидетельств беззаботной жизни, чтобы делать какие-либо иные выводы.
Одежда, оставленная на полу так, словно она ее только что сняла, объемная миска с едой, дожидающаяся на кресле у двери, – даже мимолетного взгляда на нее было достаточно, чтобы увидеть, что среди прочего там было и то блюдо, которое мы ели на завтрак, – и все вокруг говорило о цветущей жизни и беспечной вере в завтрашний день.
И все же чело, повернутое к балкам незаконченной стены, было таким бледным, приоткрытые глаза были такими стеклянными, а рука, лежащая на покрывале, такой неподвижной, что от мысли о прикосновении к существу, впавшему в столь глубокую бессознательность, меня бросило в дрожь.
Но прикоснуться было необходимо. Любой крик, который я мог издать в ту минуту, был не в силах пронзить этих оглохших ушей.
Собравшись с духом, я наклонился и поднял руку, которая лежала на покрывале, точно в насмешку, ожогом вверх, намереваясь заговорить, позвать, сделать что-нибудь, что угодно, чтобы разбудить ее.
Однако от первого же прикосновения к руке невыразимый ужас сковал меня.
Она была не только холодной, как лед, но и окоченевшей.
Уронив ее, я снова всмотрелся в лик девицы.
Боже правый! Имела ли когда-либо жизнь подобное обличье?
Какой сон рождает столь бледные оттенки, такое обличительное оцепенение?
Наклонившись еще раз, я присмотрелся к ее губам.
Ни дыхания, ни движения.
Потрясенный до глубины души, я сделал последнюю попытку.
Разорвав одежды, я положил руку ей на сердце.
Оно было неподвижно, как камень.
Глава 30 Сожженные бумаги
Ты мне дороже был мужей достойных.
Уильям Шекспир. Генрих IV
Я не уверен, что сразу же обратился за помощью.
Жуткое потрясение, постигшее меня именно в ту минуту, когда жизнь и надежда кипели сильнее всего, внезапное крушение всех планов, основанных на ожидаемых показаниях этой женщины, и самое страшное – ужасающее совпадение между неожиданной смертью и тяжелым положением, в котором виновная сторона, кто бы это ни был, предположительно пребывала в это время, было слишком очевидным, чтобы предпринимать какие-либо немедленные шаги.
Я мог лишь стоять и взирать на умиротворенное лицо предо мною, улыбающееся в вечном покое, словно говоря, что смерть совсем не так страшна, как мы привыкли думать, и дивиться провидению, которое принесло нам страх вместо облегчения, осложнение вместо облегчения, разочарование вместо успеха.
Ибо, как ни красноречива смерть даже на незнакомых и нелюбимых лицах, причины и последствия этой имели слишком большое значение, чтобы позволить себе предаваться скорби.
Ханна-девица, растворилась в Ханне-свидетельнице.
Но постепенно выражение ожидания, которое я заметил, осматривая уста и наполовину открытые веки, привлекло мое внимание, и я склонился над нею, снедаемый интересом иного рода и спрашивая себя, действительно ли она мертва и не поможет ли немедленное медицинское вмешательство.
Однако чем внимательнее я всматривался, тем больше убеждался, что она мертва уже несколько часов; и смятение, вызванное этой мыслью, вместе с раскаянием в том, что я не повел себя решительнее вчера, когда можно было ворваться в укрытие этой несчастной и прервать, если не прекратить, исполнение рока, заставило меня задуматься о своем нынешнем положении. Оставив ее, я вышел в соседнюю комнату, распахнул окно и привязал к створке красный платок, который предусмотрительно захватил с собой.
В тот же миг какой-то юноша, которого я счел В, хотя он не имел ни малейшего сходства ни в одежде, ни в выражении лица с внешностью того молодого человека, которого я видел до сих пор, вышел из дома жестянщика и направился к дому, в котором находился я.
Заметив, что он бросил быстрый взгляд в моем направлении, я вышел из комнаты и ждал его наверху лестницы.
– Ну что? – шепнул он, войдя и встретив мой взгляд. – Видели ее?
– Да, – горько ответил я. – Видел.
Он взбежал по ступенькам ко мне.
– И она созналась?
– Нет. Я не разговаривал с ней. – И видя, что мой тон и выражение лица встревожили В, я повел его в комнату миссис Белден, спросив по дороге: – Что вы имели в виду, когда сегодня утром сообщили, что видели ее, и указали комнату, в которой я могу ее найти?
– То, что сообщил.
– То есть вы побывали в ее комнате?
– Нет, я был только снаружи.
Вчера, когда вас с миссис Белден не было дома, я, заметив свет, подполз по крыше к самому краю и, заглянув в окно, увидел, как она ходит по комнате. – Тут он, видимо, заметил, как я поменялся в лице, потому что остановился и воскликнул: – Что случилось?
Я больше не мог сдерживаться.
– Идемте, сами увидите. – И, проведя его к небольшой комнате, которую покинул совсем недавно, я указал на застывшее на кровати тело. – Вы сообщили, что я найду Ханну здесь, но не сообщили, что в таком состоянии.
– Боже мой! – вскричал он. – Мертва?
– Да, – ответил я. – Мертва.
Он как будто не мог поверить в это.
– Но это невозможно!
Она крепко спит, приняла наркотик…
– Это не сон, – возразил я. – А если и сон, то она не проснется никогда.
Смотрите!
Я снова взял руку Ханны, отпустил, и та всем весом безвольно упала на кровать.
Похоже, это убедило его.