Можете представить мою радость, когда однажды вечером Ханна, эта несчастная девушка, которая сейчас лежит мертвая в моем доме и которая в то время занимала место горничной при Мэри Ливенворт, пришла ко мне с такой запиской от нее:
Приготовьте на завтра для меня свою самую лучшую сказку, и пусть принц будет таким же прекрасным, как… как тот, о ком вы слышали, а принцесса такой же глупой, как ваша маленькая капризная любимица. Мэри
Это короткое послание могло означать только одно: она помолвлена.
Но наступивший день не принес мне мою Мэри, как и следующий, и тот, что был за следующим, и кроме известия о том, что мистер Ливенворт вернулся из путешествия, я не получала никаких новостей.
Прошло два мучительно долгих дня, когда вечером, как только начало темнеть, она вошла в мой дом.
С нашей последней встречи прошла неделя, но внешность и выражение ее лица изменились так, словно мы не виделись год.
Она была до того не похожа на себя прежнюю, что я с большим трудом смогла изобразить радость.
– Вы расстроены, да? – сказала она, не глядя на меня. – Вы ждали, что я стану шептать о своих надеждах, ждали откровений и милых признаний, а вместо этого видите холодную, злую женщину, которой в первый раз рядом с вами хочется быть сдержанной и необщительной.
– Это потому, что в вашей любви было больше причин для беспокойства, чем для радости, – ответила я, хотя и не без некоторого неприятного удивления, вызванного больше ее манерами, чем словами.
Она не ответила, но встала и принялась ходить по комнате, сначала с замкнутым видом, а потом с определенной долей волнения, что оказалось предвестием перемены в ее настроении, ибо, неожиданно остановившись, она повернулась ко мне и сказала:
– Мистер Клеверинг уехал из Р**, миссис Белден.
– Уехал?
– Да. Дядя приказал мне прогнать его, и я повиновалась.
Рукоделие выпало у меня из рук, сердце сжалось от искреннего огорчения.
– Значит, он узнал о вашей помолвке с мистером Клеверингом?
– Да. Он не пробыл в доме и пяти минут, как Элеонора рассказала ему.
– Значит, и она знала?
– Да, – вздохнула она. – Она не смогла побороть искушения.
Я по глупости своей намекнула ей об этом в первые минуты счастья и слабости.
О последствиях я не задумывалась, но ведь можно было догадаться.
Она такая сознательная.
– Я бы не называла это сознательностью, когда рассказываешь чужие секреты, – возразила я.
– Это потому, что вы не Элеонора.
Не имея ответа на это, я сказала:
– И дядя не одобрил помолвку?
– Одобрил?
Разве я не говорила, что он никогда не разрешит мне выйти за англичанина?
Он сказал, что скорее в могилу меня положит.
– И вы сдались?
Не боролись?
Пошли на поводу у этого ужасного, жестокого человека?
Она снова подошла к фотографии, которая привлекла ее внимание в прошлый раз, но после этих слов многозначительно покосилась на меня.
– Когда он приказал, я повиновалась, если вы об этом.
– И прогнали мистера Клеверинга после того, как дали слово чести стать его женой?
– Почему нет, если оказалось, что я не смогу сдержать слово?
– Значит, вы решили не выходить за него?
Она промолчала, только подняла лицо к фотографии.
– Дядя сказал бы, что я решила во всем руководствоваться его желаниями, – наконец ответила она, и я почувствовала в ее голосе горечь презрения к самой себе.
В ужасном огорчении я заплакала.
– О Мэри! – воскликнула я. – О Мэри! – И тут же покраснела оттого, что назвала ее по имени.
Но она, похоже, этого не заметила.
– Вам хочется пожалеть меня? – спросила она. – Я не обязана слушаться дядю?
Он не воспитывал меня с детства? Не окружил роскошью? Не сделал меня тем, что я есть, вплоть до любви к богатству, которое он вливал в мою душу с каждым подарком, с каждым словом с тех пор, как я научилась понимать, что означает быть богатым?
Я сейчас должна отречься от заботы столь мудрой, столь доброй и безвозмездной только потому, что мужчина, с которым я познакомилась каких-то две недели назад, предлагает мне взамен то, что ему заблагорассудилось называть своей любовью?
– Но, – слабо возразила я, подумав (наверное, из-за сарказма в голосе, с которым эти слова были произнесены), что она, в конце концов, не так уж далека от моего образа мыслей, – если за две недели вы поняли, что любите этого человека сильнее, чем что бы то ни было, сильнее даже, чем богатства, которые делают благосклонность дяди столь…
– Да, и что тогда? – нетерпеливо перебила она меня.
– Тогда я скажу: будьте счастливы с человеком, которого выбрало ваше сердце, выходите за него тайно, надейтесь, что сумеете добиться от дяди прощения, в котором он не может отказывать вечно.
Вы бы видели, какое лукавое выражение промелькнуло на ее лице!
– Не будет ли лучше, – спросила она, обнимая меня и кладя голову мне на плечо, – не будет ли лучше сперва заручиться дядиной благосклонностью, а уж потом пускаться в такое полное опасностей предприятие, как побег со слишком пылким любовником?
Пораженная такими речами, я всмотрелась в ее лицо.