Убранная в белое платье, с венцом из роз, я приветствовала знакомых, как свадебных гостей, я заставляла себя верить, что все сыпавшиеся на меня комплименты – а их было слишком много – это поздравления с бракосочетанием.
Но все бесполезно. Элеонора знала, что это бесполезно.
Он ушла к себе молиться, а я… Я в первый раз и, возможно, в последний пришла сюда, чтобы пасть к чьим-то ногам и поплакать… Господи, помилуй меня!
Мое сердце зашлось от несдерживаемых чувств.
– Ах, Мэри, значит, я добилась только того, что сделала вас несчастной!
Она не ответила – поднимала венец из роз, упавший с ее головы на пол.
– Если бы меня не научили так любить деньги! – промолвила она наконец. – Если бы я, как Элеонора, воспринимала окружавшую нас с детства роскошь как что-то, помогающее жить, но от чего можно всегда отказаться из чувства долга или по зову страсти!
Если бы престиж, лесть и красивые вещи значили для меня меньше, а любовь, дружба и семейное счастье – больше!
Если бы я могла сделать хотя бы шаг, не волоча за собой цепь из тысячи желаний!
Элеонора может.
Она часто бывает властолюбивой в своей прекрасной женственности, она может быть надменной, когда кто-то слишком грубо касается чувствительной стороны ее характера, но я видела, как она часами сидела в низкой, холодной, темной и дурно пахнущей мансарде, убаюкивая какого-то чумазого ребенка, как она своими руками кормила сварливую старуху, к которой никто не хотел прикасаться.
О-хо-хо! Говорят, что бывает раскаяние, что можно изменить взгляды… Если бы что-нибудь или кто-нибудь изменил мои!
Но надежды нет. Нет надежды, что я когда-нибудь перестану быть тем, кто я есть, – себялюбивой, упрямой, корыстолюбивой девчонкой.
Это настроение не было минутным.
В тот же вечер она совершила открытие, которое усилило ее мрачные предчувствия, едва не превратив их в ужас.
Ни много ни мало, она обнаружила, что Элеонора последние несколько недель вела дневник.
– Ах, – воскликнула она на следующий день, сообщив мне об этом. – Смогу ли я чувствовать себя в безопасности, пока этот дневник существует и будет встречать меня каждый раз, когда я буду входить в ее комнату.
И она не соглашается его уничтожить, хотя я изо всех сил старалась дать ей понять, что это предательство моего доверия.
Она говорит, что это единственное доказательство ее невиновности, которое можно будет предъявить, если дядя когда-нибудь обвинит ее в измене.
Она обещает держать его взаперти, но что толку?
Может случиться что угодно, и дневник окажется в руках дяди.
Пока он существует, я ни на секунду не смогу почувствовать себя в безопасности.
Я попыталась успокоить ее, сказав, что если Элеонора сама не хочет никому показывать дневник, то эти страхи беспочвенны, но убедить Мэри не удалось, и тогда я, видя, что она сама не своя, предложила ей попросить Элеонору доверить хранение записей мне до тех пор, пока она не решит их использовать.
Эта идея Мэри понравилась.
– Да! – воскликнула она. – А я положу к дневнику свое свидетельство о браке и избавлюсь разом от всех забот.
В тот же день она встретилась с Элеонорой и передала ей это предложение.
Та согласилась, но с оговоркой, что я не должна ни уничтожать, ни передавать кому-либо эти бумаги или часть их без обоюдного согласия сестер.
Они раздобыли небольшую жестяную коробку, в которую сложили все доступные на то время доказательства брака Мэри, а именно: свидетельство, письма мистера Клеверинга и те части дневника Элеоноры, в которых об этом упоминалось.
Затем коробочка была передана мне с условием, о котором я уже упоминала, и я спрятала ее у себя наверху в платяном шкафу, где она и пролежала до вчерашнего дня.
Тут миссис Белден замолчала и, вспыхнув, подняла на меня глаза, в которых волнение странным образом сочеталось с мольбой.
– Не знаю, что вы скажете, – начала она, – но вчера вечером, поддавшись страху, я достала эту коробку из тайника и, не послушавшись вашего совета, вынесла ее из дома. И теперь она…
– Находится у меня, – спокойно закончил я.
Никогда еще она не выглядела такой ошеломленной, даже когда я рассказал ей о смерти Ханны.
– Это невозможно! – вскричала она. – Вчера вечером я оставила коробку в старом сарае, который сгорел.
Я просто хотела спрятать ее понадежнее и в спешке не смогла придумать лучшего места, потому что об этом сарае ходит дурная слава с тех пор, как там повесился какой-то мужчина. Туда никто не ходит.
Я… я… Она не могла оказаться у вас, если только…
– Если только я не нашел ее и не унес из сарая до того, как он сгорел, – подсказал я.
Она покраснела еще больше.
– Значит, вы следили за мной?
– Да, – ответил я и, чувствуя, что у меня у самого кровь начинает подступать к лицу, поспешил добавить: – Мы с вами, вы и я, оба играли странные, непривычные роли.
Когда-нибудь, когда все эти ужасные события превратятся в воспоминания, мы попросим друг у друга прощения.
Но сейчас не об этом.
Коробка спасена, и мне не терпится услышать окончание вашего рассказа.
Это, похоже, несколько успокоило миссис Белден, и через пару минут она продолжила:
– После этого Мэри опять стала похожа на себя прежнюю.
И хотя из-за возвращения мистера Ливенворта и последовавших приготовлений к их отъезду я почти перестала с ней видеться, те короткие встречи поселили во мне опасение, что после сокрытия доказательств брака она решила, что и сам брак стал недействительным.
Впрочем, я могла и ошибаться.
Рассказ о тех нескольких неделях почти завершен.
Накануне отъезда Мэри зашла ко мне попрощаться.
Она принесла подарок, о ценности которого я говорить не буду, потому что не приняла его, хоть она и пустила в ход все свои чары, чтобы уговорить меня.