– Тогда входите.
Но как только она вошла, силы покинули меня и мне пришлось сесть, потому что я увидела, что она бледна и выглядит странно, в руках ни сумок, ни чемодана. И вообще она была похожа на какой-то блуждающий дух.
– Ханна! – ахнула я. – Что? Что случилось? Что привело вас сюда в таком состоянии и в столь позднее время?
– Мисс Ливенворт прислала меня, – ответила она тихим, монотонным голосом, как человек, повторяющий выученный урок. – Она велела мне прийти сюда, сказала, что вы меня спрячете.
Я не должна выходить из дома, и никто не должен знать, что я здесь.
– Но почему? – спросила я, содрогаясь от тысячи неясных страхов. – Что стряслось?
– Не могу сказать, – прошептала она. – Мне запрещено. Я должна оставаться здесь и молчать.
– Но, – начала я, помогая ей снять дешевенькую шаль из тех, что рекламируют в газетах, – вы должны рассказать.
Неужели она запретила рассказать мне?
– Да. Всем, – ответила девица и до боли сжала губы. – А я никогда не нарушаю своего слова, и под пыткой ничего не скажу.
Ханна выглядела такой решительной, такой не похожей на себя прежнюю, робкую и застенчивую, какой я ее помнила, что я могла только молча смотреть на нее.
– Вы же пустите меня? – спросила она. – Не прогоните?
– Нет, – ответила я, – я вас не прогоню.
– И никому не скажете?
– И никому не скажу, – пообещала я.
Это, похоже, успокоило ее.
Поблагодарив, она молча пошла за мной наверх.
Я поселила ее в комнату, в которой вы ее нашли, потому что это самое неприметное помещение в доме, и там она с тех пор оставалась. Все у нее было хорошо, и всем она была довольна до этого ужасного дня.
– На этом все? – поинтересовался я. – Потом вы не попытались получить от нее объяснения?
Она ничего не рассказывала о том, что заставило ее бежать?
– Нет, сэр.
Она хранила упорное молчание.
И тогда, и на следующий день, когда я пришла к ней с газетой и со страшным вопросом на устах, связано ли ее бегство с убийством в доме мистера Ливенворта, она ничего не рассказала, лишь призналась, что действительно сбежала из-за этого.
Кто-то или что-то запечатало ее уста, и, как Ханна сама выражалась, она бы не стала говорить и под пыткой.
Последовало новое недолгое молчание, а потом, все еще размышляя над вопросом, который интересовал меня больше всего, я сказал:
– Эта история, этот ваш рассказ о тайной свадьбе Мэри Ливенворт и об отчаянном положении, в котором она из-за него оказалась, положении, от которого ее могла спасти лишь смерть дяди, вместе с признанием Ханны, что она покинула дом и нашла пристанище у вас по настоянию Мэри Ливенворт, и есть фундамент для ваших подозрений, о которых вы упоминали?
– Да, сэр. И еще доказательство ее интереса к этому делу, которое подтверждает письмо от нее, полученное мною вчера, которое сейчас, как вы говорите, находится у вас.
О, это письмо!
– Я знаю, – прерывающимся голосом сказала миссис Белден, – в таком серьезном деле нельзя делать поспешных выводов, но как же их не делать, сэр, если я знаю то, что знаю?
Я не ответил. В голове у меня крутился старый вопрос: после всего, что стало известно, можно ли по-прежнему верить, что на руках Мэри Ливенворт нет крови ее дяди?
– Ужасно делать такие выводы, – продолжила миссис Белден, – и ничто, кроме ее слов, написанных ее собственной рукой, не могло бы привести меня к ним, но…
– Прошу прощения, – прервал ее я, – но в начале разговора вы говорили, что не верите в виновность мисс Мэри.
Готовы ли вы повторить это?
– Да, да!
Она могла подтолкнуть кого-нибудь к этому, но я никогда не поверю, что она сама способна на такое.
О нет! О нет! Что бы ни случилось в ту страшную ночь, Мэри Ливенворт не притрагивалась ни к пистолету, ни к пуле и даже не стояла рядом, когда их пустили в дело, можете не сомневаться.
Только человек, который любил ее, который мечтал о ней и понимал, что не сможет получить ее другим путем, мог бы решиться на поступок столь жуткий.
– Значит, вы думаете…
– Что это мистер Клеверинг?
Да, я так думаю, и, сэр, если вспомнить, что он ее муж, разве это не жутко?
– Да, конечно, – сказал я, вставая, чтобы не показать, как меня поразил этот ее вывод.
Что-то в моем тоне или виде, похоже, удивило ее.
– Надеюсь, я не сказала лишнего, – произнесла она с нотками зарождающегося недоверия в голосе. – В моем доме лежит мертвая девушка, и я знаю, что должна быть очень осторожна, но…
– Вы ничего такого не сказали, – ответил я и двинулся к двери, охваченный желанием поскорее выйти из этой комнаты хотя бы ненадолго, потому что сам воздух в ней начал душить меня. – Никто не может вас осудить за то, что вы сказали или сделали сегодня.
Но… – Я сделал шаг назад. – Я хочу задать вам еще один вопрос.
Чтобы говорить о Генри Клеверинге такое, у вас есть иные причины, кроме естественного отвращения при мысли, что подобное преступление может совершить молодая, прекрасная женщина?
– Нет, – прошептала она, и голос ее снова дрогнул от волнения.
Мне это показалось малоубедительным, и я отвернулся с тем же ощущением удушья, которое испытал, узнав, что исчезнувший ключ нашелся у Элеоноры Ливенворт.
– Прошу меня простить, – сказал я. – Мне нужно побыть одному, чтобы обдумать услышанное. Я скоро вернусь. И без дальнейших объяснений я покинул комнату.
Следуя неопределенному порыву, я пошел наверх и встал у западного окна комнаты Ханны.