— Пропустите меня к телефону.
Мистер Оуфли, не пытайтесь удрать.
— Почему это я должен удирать? — обиделся Оуфли.
— Не делайте никаких заявлений!
Не делайте никаких заявлений! — истерически умолял Шастер.
— Молчите, говорить предоставьте мне!
Неужели не понимаете?
Ведь это убийство!
Не разговаривайте с ними.
Не подходите к ним.
Не…
— Закройте рот, — воинственно подступил к нему Глассмен, — или я сам заткну его!
Шастер увильнул от него, точно белка, беспрерывно бормоча:
— Никаких заявлений!
Никаких заявлений!
Разве вы не понимаете, что я ваш адвокат?
Вы же не знаете, в чем вас хотят обвинить!
Молчите!
Дайте мне говорить вместе вас.
— В таких разговорах нет необходимости, — заверил его Оуфли.
— Я так же хочу знать истину, как эти должностные лица.
У вас истерика.
Помолчите и успокойтесь.
Когда все поднимались по лестнице, Перри Мейсон, отстав, наклонился к Полу Дрейку.
— Побудь здесь, Пол, — попросил он, — посмотри, что будет.
Постарайся увидеть все, что сможешь. А не сможешь увидеть — пусть работают твои уши.
— Смываешься? — спросил Дрейк.
— Есть еще срочные дела, — ответил Мейсон.
Поднявшись по ступеням, Глассмен поспешил к телефону.
Мейсон повернул направо, прошел через кухню, спустился с крыльца и оказался в дождливой ночи.
8
Электровывеска, прославляющая
«Вафли Уинни», не светилась. Над дверью горел ночник.
Перри Мейсон повернул ручку — дверь отворилась.
Мейсон закрыл ее за собой, прошел между стойкой и столиками и оказался перед еще одной открытой дверью.
В комнате было темно.
Он услышал, как всхлипывает женщина.
Мейсон сказал
«Хэлло!». Щелкнул выключатель.
Комната осветилась мягким светом настольной лампы под розовым шелковым абажуром.
У стены стояла односпальная кровать.
Видны были два стула, стол и книжный шкаф — грубо сколоченные деревянные ящики из-под консервов.
Самодельный шкаф был полон книг.
Угол комнаты отгораживала портьера, за ней — через щель — Мейсон увидел душ, напоминавший гусиную шею.
На стене висело несколько фотографий в рамках. Несмотря на скромную обстановку, в комнате царила атмосфера домашнего уюта.
На столе — фотография Дугласа Кина в рамке.
Уинифред Лекстер сидела на кровати.
Глаза ее были красны от слез.
Большой персидский кот свернулся у нее под боком, прижавшись к бедру девушки, и громко мурлыкал.
Когда зажегся свет, кот грациозно повернулся и уставился на Мейсона ярко горящими глазами.