Но мы не знаем друг друга, и я понимаю, что при подобных обстоятельствах никто не может быть освобожден от подозрений, пока не будет доказана его невиновность.
Я считаю, что в одного из нас вселился дьявол.
— На том и порешим, — заключил судья.
— Никто не освобождается от подозрений, ни безупречная репутация, ни положение в обществе в расчет не принимаются.
— А как же с Роджерсом? — спросил Ломбард.
— По-моему, его можно с чистой совестью вычеркнуть из списка.
— Это на каком же основании? — осведомился судья.
— Во-первых, у него на такую затею не хватило бы мозгов, а во-вторых, одной из жертв была его жена.
— За мою бытность судьей, молодой человек, — поднял мохнатую бровь судья, — мне пришлось разбирать несколько дел о женоубийстве — и суд, знаете ли, признал мужей виновными.
— Что ж, не стану спорить.
Женоубийство вещь вполне вероятная, чтобы не сказать естественная.
Но не такое.
Предположим, Роджерс убил жену из боязни, что она сорвется и выдаст его, или потому, что она ему опостылела, или, наконец, потому, что спутался с какой-нибудь крошкой помоложе, — это я могу себе представить.
Но представить его мистером Онимом, этаким безумным вершителем правосудия, укокошившим жену за преступление, которое они совершили совместно, я не могу.
— Вы принимаете на веру ничем не подтвержденные данные, — сказал судья Уоргрейв.
— Ведь нам неизвестно, действительно ли Роджерс и его жена убили свою хозяйку.
Не исключено, что Роджерса обвинили в этом убийстве лишь для того, чтобы он оказался в одном с нами положении.
Не исключено, что вчера вечером миссис Роджерс перепугалась, поняв, что ее муж сошел с ума.
— Будь по-вашему, — сказал Ломбард. — А. Н.
Оним один из нас.
Подозреваются все без исключения.
А судья Уоргрейв продолжал:
— Мысль моя такова: ни хорошая репутация, ни положение в обществе, ничто другое не освобождают от подозрений.
Сейчас нам необходимо в первую голову выяснить, кого из нас можно освободить от подозрений на основании фактов.
Говоря проще, есть ли среди нас один (а вероятно, и не один) человек, который никак не мог подсыпать яду Марстону, дать снотворное миссис Роджерс и прикончить генерала Макартура?
Грубоватое лицо Блора осветила улыбка.
— Теперь вы говорите дело, сэр, — сказал он.
— Мы подошли к самой сути.
Давайте разберемся.
Что касается Марстона, то тут уже ничего не выяснишь.
Высказывались подозрения, будто кто-то подбросил яд в его стакан через окно перед тем, как он в последний раз налил себе виски.
Замечу, что подбросить яд из комнаты было бы куда проще.
Не могу припомнить, находился в это время в комнате Роджерс, но все остальные запросто могли это сделать.
— Перевел дух и продолжал: — Теперь перейдем к миссис Роджерс.
Здесь подозрения прежде всего падают на ее мужа и доктора.
Любому из них ничего не стоило это сделать.
Армстронг вскочил.
Его трясло от злости.
— Я протестую… Это неслыханно!
Клянусь, я дал ей совершенно обычную…
— Доктор Армстронг! — злой голосок судьи звучал повелительно.
— Ваше негодование вполне естественно.
И тем не менее надо изучить все факты.
Проще всего было дать снотворное миссис Роджерс вам или Роджерсу.
Теперь разберемся с остальными.
Какие возможности подсыпать яд были у меня, инспектора Блора, мисс Брент, мисс Клейторн или мистера Ломбарда?
Можно ли кого-либо из нас полностью освободить от подозрений?
— Помолчал и сказал: — По-моему, нет.
— Да я и близко к ней не подходила, — вскинулась Вера.
— Если память мне не изменяет, — снова взял слово судья, — дело обстояло так. Прошу поправить меня, если я в чем-нибудь ошибусь: Антони Марстон и мистер Ломбард подняли миссис Роджерс, перенесли ее на диван, и тут к ней подошел доктор Армстронг.