— Вы болван, Блор.
Сколько раз вам повторять, что револьвер у меня украли!
— Когда вы видели револьвер в последний раз? — спросил судья.
— Вчера вечером, ложась спать, я на всякий случай сунул его в ящик ночного столика.
Судья кивнул головой.
— Значит, сказал он, — его украли утром, воспользовавшись суматохой: то ли когда мы носились в поисках Роджерса, то ли когда нашли его труп…
— Револьвер спрятан в доме, — сказала Вера.
— Надо искать его.
Судья Уоргрейв привычным жестом погладил подбородок.
— Не думаю, чтобы поиски к чему-нибудь привели, — сказал он.
— Преступник вполне мог успеть припрятать револьвер в надежное место.
Я, признаться, отчаялся его найти.
— Я, конечно, не знаю, где револьвер, зато я знаю, где шприц, — уверенно заявил Блор.
— Следуйте за мной.
Он открыл парадную дверь и повел их вокруг дома.
Под окном столовой они нашли шприц.
Рядом валялась разбитая фарфоровая статуэтка-пятый негритенок.
— Больше ему негде быть, — торжествуя объяснял Блор.
— Убив мисс Брент, преступник открыл окно, выкинул шприц, а вслед за ним отправил и негритенка.
На шприце не удалось обнаружить отпечатков пальцев.
Очевидно, его тщательно вытерли.
Вера решительно объявила:
— Теперь надо заняться револьвером.
— Ладно, — сказал судья.
— Но одно условие — держаться вместе.
Помните, тот, кто ходит в одиночку, играет на руку маньяку.
Они снова обыскали весь дом, пядь за пядью, от подвала до чердака, и ничего не нашли.
Револьвер исчез!
Глава тринадцатая
«Один из нас… Один из нас… Один из нас…» — без конца, час за часом, крутилось в голове у каждого.
Их было пятеро — и все они, без исключения, были напуганы.
Все, без исключения, следили друг за другом, все были на грани нервного срыва и даже не пытались это скрывать.
Любезность была забыта, они уже не старались поддерживать разговор.
Пять врагов, как каторжники цепью, скованные друг с другом инстинктом самосохранения.
Все они постепенно теряли человеческий облик.
Возвращались в первобытное, звериное состояние.
В судье проступило сходство с мудрой старой черепахой, он сидел, скрючившись, шея его ушла в плечи, проницательные глаза бдительно поблескивали.
Инспектор в отставке Блор еще больше огрубел, отяжелел.
Косолапо переваливался, как медведь.
Глаза его налились кровью.
Выражение тупой злобы не сходило с его лица.
Загнанного зверя, готового ринуться на своих преследователей, — вот кого он напоминал.
У Филиппа Ломбарда, напротив, все реакции еще больше обострились.
Он настораживался при малейшем шорохе.
Походка у него стала более легкой и стремительной, движения более гибкими и проворными.
Он то и дело улыбался, оскаливая острые, белые зубы.
Вера притихла, почти не вставала с кресла.
Смотрела в одну точку перед собой.
Она напоминала подобранную на земле птичку, которая расшибла голову о стекло.
Она так же замерла, боялась шелохнуться, видно, надеясь, что, если она замрет, о ней забудут.