Все знали Мюльреди как человека храброго, толкового, неутомимого, и жребий поистине сделал наилучший выбор.
Отъезд Мюльреди был назначен на восемь часов вечера, тотчас же после коротких сумерек.
Вильсон взялся снарядить лошадь.
Ему пришло в голову заменить на ее левой ноге изобличительную подкову с трилистниками другой, снятой с одной из павших ночью лошадей.
Теперь, думалось ему, каторжники не смогут ни распознать следы Мюльреди, ни гнаться за ним, ведь у них нет лошадей.
Пока Вильсон седлал лошадь, Гленарван занялся письмом Тому Остину, но он не мог писать из-за раненой руки и попросил это сделать Паганеля.
Ученый, поглощенный какой-то неотступной мыслью, казалось, не замечал ничего вокруг.
Надо сказать, что среди всех тревожных событий Паганель думал только об одном: о неверно истолкованном документе.
Он всячески переставлял слова, стремясь извлечь из них новый смысл, и с головой ушел в эту работу.
Конечно, он не расслышал просьбы, и Гленарван должен был ее повторить.
– А, прекрасно!
Я готов! – отозвался Паганель.
С этими словами он машинально взял свою записную книжку, вырвал из нее листок, взял карандаш и приготовился писать.
Гленарван начал диктовать следующее:
– Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и вести «Дункан».
Паганель дописывал это последнее слово, но тут его глаза случайно остановились на валявшемся на земле номере «Австралийской и Новозеландской газеты».
Газета была сложена, и из ее названия, по-английски, «Australian and New-Zealand Gazette» виднелись только последние пять букв слова New – Zealand.
Карандаш Паганеля вдруг остановился: географ, по – видимому, совершенно забыл и о Гленарване, и о его письме, и о том, что ему диктовали.
– Паганель! – окликнул его Гленарван.
– Ах! – воскликнул географ.
– Что с вами? – спросил майор.
– Ничего, ничего, – пробормотал Паганель.
Потом он зашептал про себя: – Aland!
Aland! Aland!
Он вскочил и схватил газету.
Он тряс ее, стараясь удержать слова, рвавшиеся из уст.
Леди Элен, Мери, Роберт, Гленарван с удивлением смотрели на географа, не понимая причины его волнения.
Паганель словно внезапно сошел с ума.
Но его нервное возбуждение длилось недолго.
Ученый мало-помалу успокоился.
Радость, светившаяся в его глазах, угасла.
Он сел на прежнее место и сказал спокойно:
– Я к вашим услугам, милорд.
Гленарван снова принялся диктовать письмо.
В окончательном виде оно гласило:
«Приказываю Тому Остину немедленно выйти в море и вести «Дункан», придерживаясь тридцать седьмой параллели, к восточному побережью Австралии».
– Австралии? – переспросил Паганель. – Ах, да, Австралии!..
Закончив письмо, географ дал его Гленарвану. Тот кое-как подписал – ему мешала его рана. Затем письмо было запечатано, и Паганель еще дрожащей от волнения рукой написал на конверте:
«Тому Остину, помощнику капитана яхты «Дункан», Мельбурн».
Вслед за этим он вышел из повозки, жестикулируя и повторяя непонятные слова:
– Aland! Aland! Zealand!
Глава XXI ЧЕТЫРЕ ТОМИТЕЛЬНЫХ ДНЯ
Остаток дня прошел без происшествий.
Все приготовления к отъезду Мюльреди были закончены. Честный матрос был счастлив, что может доказать Гленарвану свою преданность.
К Паганелю вернулось хладнокровие, и он стал таким, как обычно.
Можно было догадаться, что он о чем-то непрерывно думает, но решил скрывать это.
Без сомнения, у него были на то серьезные причины, ибо майор слышал, как он повторял, словно борясь с собой:
– Нет, нет! Они мне не поверят! Да и зачем?
Слишком поздно!
Приняв такое решение, Паганель стал показывать Мюльреди на карте путь, которого ему следовало держаться, чтобы достигнуть Мельбурна.