Дэзи снова заулыбалась и взглянула на Уинтерборна.
Он почувствовал еще большее недоумение, ибо эта неожиданная улыбка ничего не разъясняла ему, она только служила доказательством мягкости и добродушия Дэзи, прощавшей нанесенные ей обиды.
— А мистер Уинтерборн не догадался предложить мне чаю, — сказала она.
— Я предложил вам хороший совет.
— Я предпочитаю слабый чай! — воскликнула Дэзи и удалилась в сопровождении блистательного Джованелли.
Все остальное время они просидели в соседней комнате, уединившись в оконной нише.
В гостиной музицировали, но молодая парочка будто ничего и не слышала.
Когда Дэзи подошла проститься с миссис Уокер, эта леди решила исправить ошибку, содеянную ею по слабости характера в начале этого вечера.
Она повернулась спиной к мисс Миллер, предоставив ей выходить из затруднения как угодно.
Уинтерборн стоял у самых дверей, он видел все это.
Дэзи побледнела и бросила взгляд на мать, но миссис Миллер по простоте душевной не заметила ничего такого, что говорило бы о посягательстве на законы светского обхождения.
Она возымела вдруг совершенно неуместное желание показать, что ею самой эти законы выполняются самым строжайшим образом.
— До свидания, миссис Уокер, — сказала матушка Дэзи, — мы прекрасно провели у вас время.
Я, знаете ли, иногда позволяю Дэзи приезжать в гости без меня, но уезжаем мы всегда вместе.
Дэзи побледнела и повернулась своим побледневшим, озабоченным личиком к группе гостей в дверях. Уинтерборн чувствовал, что она была так поражена и сбита с толку, что в первую минуту не нашла в себе сил вознегодовать.
А у него самого сжалось сердце при виде всего этого.
— Как вы жестоки! — сказал он миссис Уокер.
— Отныне ноги ее не будет в моей гостиной! — ответила ему хозяйка дома.
Не надеясь больше встретить Дэзи в гостиной миссис Уокер, Уинтерборн зачастил в гостиницу, где остановилась миссис Миллер.
Она и ее дочь редко бывали дома, а если он и заставал их, то неизменно в обществе преданного Джованелли.
Сплошь и рядом сей блистательный мелкорослый римлянин сидел в гостиной наедине с Дэзи, так как миссис Миллер, по всей вероятности, придерживалась того мнения, что надзор за дочерью требует прежде всего деликатности.
К удивлению Уинтерборна, визиты его ничуть не смущали и не сердили Дэзи, но вскоре он понял, что ему пора перестать удивляться поведению этой девушки; единственное, чего следовало ждать от нее, это всяческих неожиданностей.
Она не проявляла ни малейшего неудовольствия, когда он нарушал их тет-а-тет, с той же легкостью и свободой болтала с двумя джентльменами, как и с одним, по-прежнему каким-то непонятным образом сочетая в своих высказываниях бесцеремонность и ребячливость.
Уинтерборн отметил мысленно, что если Дэзи неравнодушна к Джованелли, она, наверно, постаралась бы оградить их встречи от вмешательства третьих лиц, и его еще больше очаровывали ее простодушие и неиссякаемая жизнерадостность.
Ему казалось, он и сам не знал почему, что Дэзи не способна ревновать.
Рискуя вызвать ироническую улыбку на устах читателя, я скажу следующее: когда Уинтерборну приходилось задумываться раньше об интересующих его женщинах, он частенько подозревал, что, при наличии соответствующих обстоятельств, эти женщины могли бы внушить ему страх — буквально страх, а Дэзи Миллер внушала ему приятную уверенность как раз в обратном — он не боялся ее.
Все это было отнюдь не лестно для Дэзи, ибо такая уверенность проистекала из убеждения, вернее, из опасений Уинтерборна, что эта девушка — существо весьма легкомысленное.
Но к Джованелли мисс Дэзи была действительно неравнодушна.
Она не сводила с него глаз, когда он говорил, она командовала им, она то и дело отчитывала его и поднимала на смех, она, по-видимому, забыла о том, что? Уинтерборн сказал ей на вечере у миссис Уокер.
Как-то днем, в воскресенье, отправившись с тетушкой в собор Святого Петра, Уинтерборн увидел Дэзи в обществе неизменного Джованелли.
Он показал миссис Костелло девушку и ее спутника.
Эта леди навела на них лорнет и сказала:
— Вот почему у тебя такой задумчивый вид все эти дни?
— Я и не подозревал, что у меня задумчивый вид, — сказал молодой человек.
— Ты чем-то озабочен, все время о чем-то думаешь.
— Так о чем же, — спросил он, — я, по-вашему, думаю?
— Об интриге этой девицы… мисс Бэкер, мисс Чэндлер или, как там ее зовут, мисс Миллер… с каким-то субтильным цирюльником?
— По-вашему, можно назвать интригой, — спросил Уинтерборн, — то, что происходит на виду у всех?
— Это безумие с их стороны, — сказала миссис Костелло, — но никак не заслуга.
— А по-моему… — возразил ей Уинтерборн, и в его голосе послышалась та задумчивость, о которой говорила миссис Костелло.
— По-моему, ничего такого между ними нет.
— Я слышу о ней со всех сторон. Говорят, что она увлечена им.
— Действительно, отношения у них очень дружеские, — сказал Уинтерборн.
Миссис Костелло снова оглядела эту парочку при помощи своего оптического инструмента.
— Тут все понятно. Он красив.
Она считает его самым элегантным мужчиной в мире, безукоризненным джентльменом.
Ей в жизни не приходилось видеть ничего подобного. Он даже блистательнее их агента.
Он, вероятно, и познакомил их. И если итальянец женится на этой девице, агент получит щедрое вознаграждение.
— Я не верю, что она думает о браке с ним, — сказал Уинтерборн, — и я не верю, что он тешит себя надеждой на такую партию.
— Эта девица вообще ни о чем не думает.