— Как миссис Уокер тогда?
— Вот именно! — сказал Уинтерборн.
Она перевела взгляд на Джованелли, который украшал себя веточкой миндаля.
Потом снова посмотрела на Уинтерборна.
— Как же вы можете допустить такую жестокость! — наконец проговорила она.
— Что я могу поделать! — сказал он.
— Я думала, вы заступитесь за меня.
— Я заступался. — Он помолчал минуту.
— Ваша матушка считает, что вы помолвлены, и я всем так и говорил.
— Да, она считает, что мы помолвлены, — просто сказала Дэзи.
Уинтерборн рассмеялся.
— А Рэндолф тоже верит этому? — спросил он.
— По-моему, Рэндолф ничему не верит, — сказала Дэзи.
Скептицизм Рэндолфа еще больше развеселил Уинтерборна, но в эту минуту он увидел, что Джованелли возвращается к ним.
Дэзи тоже увидела его и снова обратилась к своему соотечественнику.
— Раз уж вы сами заговорили об этом, — сказала она, — так знайте: я помолвлена.
Уинтерборн взглянул на нее, сразу перестав смеяться.
— Вы мне не верите! — воскликнула Дэзи.
Минуту Уинтерборн молчал, потом проговорил:
— Нет, верю.
— Нет, не верите! — воскликнула Дэзи.
— И я не помолвлена.
Вскоре Уинтерборн простился с мисс Дэзи и ее чичероне, так как они уже шли к выходу, когда он повстречал их.
Неделю спустя он собрался пообедать в прекрасной вилле на Целейском холме и, подъехав туда, отпустил наемный экипаж.
Вечер был чудесный, и Уинтерборн решил доставить себе на обратном пути удовольствие и прогуляться под аркой Константина и мимо слабо освещенного Форума.
В небе светил убывающий месяц, задернутый тонкой завесой из облаков, которая рассеивала и смягчала его сияние.
Возвращаясь с виллы (было одиннадцать часов вечера), Уинтерборн поравнялся с сумрачным кольцом Колизея и, будучи любителем живописных картин, решил, что цирк, залитый бледным лунным светом, окажется зрелищем, достойным внимания.
Он свернул в сторону и подошел к пустому пролету арки, возле которой стоял открытый кабриолет — один из тех маленьких экипажей, что снуют по улицам Рима.
Уинтерборн ступил в глубокую тень, падающую от этих величественных стен, и вышел на светлую безмолвную арену.
Колизей никогда еще не производил на него такого сильного впечатления.
Половина громадного цирка тонула в густой тени, другая мирно покоилась, затянутая прозрачной дымкой лунного света.
Остановившись у края арены, Уинтерборн стал вполголоса декламировать знаменитые строки из байроновского
«Манфреда» и вдруг вспомнил, что ночные размышления в Колизее, рекомендуемые поэтами, запрещаются врачами.
Слов нет, историческая атмосфера чувствовалась здесь во всем, но с медицинской точки зрения эта историческая атмосфера была не чем иным, как ядовитыми миазмами.
Уинтерборн вышел на середину арены, решив окинуть взглядом весь цирк и поскорее уйти отсюда.
Высокий крест в центре был погружен в тень. Он разглядел его, только когда подошел ближе.
И вдруг увидел на низких ступеньках, образующих его подножие, две человеческие фигуры.
Это были мужчина и женщина; женщина сидела, мужчина стоял перед ней.
В теплом ночном воздухе ясно прозвучал женский голос:
— Он смотрит на нас так, как смотрели на христианских мучеников львы и тигры!
Уинтерборн услышал эти слова и узнал интонации мисс Дэзи Миллер.
— Будем надеяться, что он не очень голоден, — ответил находчивый Джованелли.
— Пусть уж скушает сначала меня, а вы пойдете на десерт.
Уинтерборн остановился, чуть ли не пораженный ужасом, и в то же время почувствовал облегчение.
Ему показалось, что эта встреча внезапно пролила яркий свет на двусмысленное поведение Дэзи и разрешила мучившую его загадку.
Дэзи — молоденькая особа, уважать которую джентльмену совершенно необязательно.
Уинтерборн смотрел на эту девушку и на ее спутника, не думая о том, что они-то в тени, а он на свету.
Его охватил гнев при мысли о том, как долго он старался разгадать мисс Дэзи Миллер.
Он шагнул вперед и остановился, но его удержала на месте не боязнь допустить несправедливость по отношению к этой девушке, нет, — ему не хотелось, чтобы столь быстрый отказ от сдержанной критики ее поведения толкнул его на неуместную развязность.
Он повернул к выходу и снова услышал голос Дэзи: