Он богатый-пребогатый.
— Ну, знаешь! — воскликнула мисс Миллер и, опустив зонтик, стала разглядывать расшитую кромку на нем.
Уинтерборн отпустил мальчугана, и тот побежал по дорожке, волоча за собой альпеншток.
— Ему в Европе не нравится, — сказала девушка.
— Он хочет вернуться.
— В Скенектеди?
— Да, домой.
Сверстников у него здесь нет.
Правда, есть один мальчик, но он без учителя и шагу не ступит, играть ему не позволяют.
— А ваш брат не учится? — спросил Уинтерборн.
— Мама хотела взять ему учителя — в поездку.
Одна леди порекомендовала нам такого; она американка, может быть, вы ее знаете? Миссис Сэндерс.
Кажется, из Бостона.
Она порекомендовала маме учителя, и мы хотели взять его с собой.
Но Рэндолф заявил, что он не желает разъезжать с учителем и не будет заниматься в вагоне.
А мы на самом деле почти все время проводим в вагонах.
У нас была одна попутчица, англичанка, кажется, мисс Фезерстоун, может быть, вы ее знаете?
Она спросила, почему я сама не занимаюсь с Рэндолфом, не «наставляю» брата, как она выразилась.
А по-моему, скорее он может меня наставлять, чем я его.
Он такой смышленый мальчик.
— Да, — сказал Уинтерборн. — Он, кажется, очень смышленый.
— Мама решила взять ему учителя, как только мы приедем в Италию.
Ведь в Италии можно достать хороших учителей?
— Безусловно, можно, и очень хороших, — ответил Уинтерборн.
— А может быть, она отдаст его в школу.
Рэндолфу надо учиться.
Ведь ему только девять лет.
Он пойдет потом в колледж.
— И продолжая в том же духе, мисс Миллер рассказывала о семейных делах и о многом другом.
Она сидела, сложив на коленях свои поразительно красивые руки, унизанные кольцами с драгоценными камнями, и ее ясные глаза то смотрели прямо в глаза Уинтерборна, то обегали сад, то останавливались на гуляющей публике или на прекрасном виде, который открывался вдали.
Она говорила с Уинтерборном так, как будто давно знала его.
Он был очень рад этому.
Ему уже несколько лет не приходилось встречать таких разговорчивых девушек.
Эту молоденькую незнакомку, которая подошла к нему и села рядом на скамью, можно было бы назвать болтушкой.
Она держалась очень спокойно, она сидела в очаровательной, непринужденной позе, но ее глаза и губы находились в непрестанном движении, голос у нее был мягкий, певучий, тон общительный.
Она представила Уинтерборну полный отчет о своем путешествии по Европе в обществе матери и брата, об их дальнейших планах и особенно подробно перечислила все гостиницы, в которых они останавливались.
— Эта англичанка, мисс Фезерстоун, наша попутчица, — говорила она, — спросила, правда ли, что в Америке все живут в гостиницах.
А я сказала ей, что в стольких гостиницах мне за всю мою жизнь не приходилось бывать.
Я нигде не видела такого множества гостиниц, как в Европе, одни гостиницы — и больше ничего!
— Но в этих словах не слышалось раздражения: мисс Миллер, видимо, ко всему относилась с легким сердцем.
Она добавила, что гостиницы эти очень хорошие, надо только привыкнуть к их порядкам и что вообще в Европе чудесно.
Она нисколько в ней не разочаровалась, ни чуточки, может быть, потому, что слышала много рассказов о европейских странах и до поездки.
Ведь столько друзей бывало здесь, и не раз.
Кроме того, у нее всегда было очень много парижских туалетов и других вещей.
А ведь стоит только надеть парижское платье, и чувствуешь, как будто ты в Европе.
— Вроде волшебной шапочки? — сказал Уинтерборн.
— Да, — ответила мисс Миллер, не вникая в это сравнение. — Мне всегда хотелось в Европу.
Конечно, не для того, чтобы накупать себе платьев.
По-моему, все самое красивое и так отсылается в Америку; то, что видишь здесь, на редкость безобразно.
Единственно, чем я недовольна в Европе, — продолжала она, — это обществом.