Впрочем, впечатление слабеет.
Все это мое романтическое, склонное ко всяким преувеличениям, воображение. И вещи и люди кажутся мне лучше или хуже, чем они на самом деле.
После обеда Жозеф, не говоря ни слова, вытащил из кармана своего фартука «Libre Parole» и принялся за чтение, а Марианна после двух стаканов сидра размякла и стала любезней.
Развалившись на стуле с засученными рукавами и со сбившейся косынкой на прилизанных волосах, она стала расспрашивать меня, откуда я, где была, на хороших ли местах служила, антисемитка ли я?
И мы некоторое время беседовали почти дружески.
Я в свою очередь расспрашивала о порядках в доме, бывают ли гости и какие, как хозяин к горничным относится, есть ли у хозяйки любовник?
Ах, Боже! Нужно было только посмотреть на нее и на Жозефа, которого мои вопросы отрывали от чтения.
Как они были смешны в своем смущении!
Трудно себе представить, как они здесь отстали, в деревне.
Тут ничего не знают, ничего не видят, ничего не понимают. Их смущают самые обыкновенные вещи.
И все-таки, несмотря на его неуклюжий и почтенный вид, на ее добродетельные и развязные манеры, попробуйте меня уверить, что они не спят вместе!
Ах! Нет! Право, нужно свихнуться, чтобы связаться с таким типом.
— Сейчас же видно, что вы приехали из Парижа или Бог весть еще откуда? — упрекнула меня кухарка.
А Жозеф, качая головой, в свою очередь прибавил коротко:
— Не иначе!
Он опять принялся за чтение
«Libre Parole».
Марианна с трудом поднялась со стула и сняла котел с огня.
Мы больше не разговаривали.
А я думала о своем последнем месте, о лакее Жане. Какой он был изысканный со своими черными бакенбардами и белой выхоленной, чисто женской кожей.
Ах! Какой этот Жан был красивый малый, такой веселый, изящный, деликатный, ловкий, как он нам рассказывал шаловливые и трогательные истории, как он нас посвящал в содержание писем нашего хозяина.
Как здесь все по-другому… Как я могла попасть сюда, к этим людям, так далеко от всего, что я люблю?
Я почти готова расплакаться.
Пишу эти строки в моей комнате, в грязной маленькой комнате под крышей, где свободно гуляет ветер, где зимой холодно, а летом очень жарко.
Из мебели в комнате только плохенькая железная кровать и плохенький белый шкаф, который не запирается и в котором я не могу даже разложить свои вещи.
Как это все обидно!
Для того, чтобы продолжать свой дневник или только читать свои романы, которые я привезла с собой, мне придется покупать свечи за собственные деньги. К хозяйским свечам не подберешься. Они под замком.
Завтра постараюсь навести здесь порядок.
Над кроватью я повешу мое маленькое позолоченное распятие, а на камине поставлю св. Деву, нарисованную на фаянсе, свои коробочки, книжечки и фотографии Жана. Попробую из этой лачуги устроить укромный и уютный уголок.
Комната Марианны по соседству с моей.
Она отделяется только тонкой перегородкой, и слышно все, что там делается.
Я думала, что Жозеф, который спит в общей, придет, может быть, к Марианне.
Но его не слыхать.
Марианна давно уже пришла. Она кашляла, плевала, двигала стульями.
Теперь она храпит… Они, должно быть, этим делом занимаются по воскресеньям!
Собака лает далеко в деревне.
Скоро два часа и моя свеча гаснет… Мне тоже придется лечь.
Но я чувствую, что не смогу заснуть.
Ах! Как я боюсь состариться в этом чулане!
II
15 сентября.
Я еще ни разу не упоминала имен моих хозяев.
Имена довольно смешные: Исидор и Евфразия Ланлер… Евфразия!
Недурно звучит.
Лавочница, к которой я ходила за шелком, рассказала мне про дом.
Хорошего мало.
Правда, и болтлива же эта женщина… Если поставщики моих хозяев так говорят о них, то что же должны говорить люди, которые от них не зависят?
Ну и язычки тут в провинции!
Отец хозяина был фабрикантом и банкиром в Лувье.
Он оказался злостным банкротом, его разорение проглотило все мелкие сбережения местных жителей, он был осужден на десять лет тюрьмы. Но в сравнении со всеми его обманами, подлогами, воровством и другими преступлениями, которые он совершил, это было мягкое наказание.