И непонятно, необъяснимо! Вместо того, чтобы уцепиться и удержаться на своем месте, что было очень легко с таким человеком, как моя барыня, я упорствовала в своем безумии и отвечала нахально на все ее замечания; я сделала непоправимым то, что можно было поправить.
Не странные ли вещи происходят иногда в нас?
На вас нападает какое-то безумие, неизвестно откуда, неизвестно почему! Оно вас охватывает, потрясает, возбуждает, оно заставляет вас кричать, оскорблять других… Охваченная таким безумием, я осыпала барыню оскорблениями.
Я попрекнула ее низким происхождением, ее отцом, матерью — ложью, фальшью всей ее жизни, я оплевала ее мужа… И мне стыдно становится, когда я думаю об этой сцене, и страшно, что мой рассудок так часто охватывают припадки ярости, которые толкают меня на ругань, вызывают во мне желание убить… Как я не убила, не задушила свою хозяйку тогда — я положительно не знаю… Между тем Бог видит, что я не зла… И теперь, когда я пишу эти строки, я опять вижу перед собой эту бедную женщину, и я вижу ее беспорядочную, грустную жизнь с этим ничтожным и трусливым мужем… И мне становится бесконечно жаль ее, и мне хотелось бы, чтобы у нее хватило сил расстаться с ним и чтобы она была счастлива теперь…
После этой сцены я сейчас же побежала в кухню.
Вильям вяло чистил серебро, куря русскую папироску.
Что с тобой? — спросил он меня с невозмутимым спокойствием.
Со мной то, что я ухожу… что я оставляю этот притон сегодня же вечером, — ответила я, задыхаясь.
Я едва была в состоянии говорить.
— Как это ты уходишь? — спросил Вильям без всякого волнения.
— А почему?
Взволнованная и расстроенная, я в коротких словах рассказала ему всю сцену с барыней.
Вильям, очень спокойный и равнодушный, только пожал плечами…
Это слишком глупо! — сказал он.
— Так глупо не поступают!
И это все, что у тебя есть мне сказать?
Что же ты хочешь, чтобы я тебе еще сказал?
Я говорю, что это глупо.
Ничего другого нельзя сказать…
А что ты намерен делать? — спросила я.
Он искоса посмотрел на меня.
На его губах мелькнула усмешка.
Как мне был противен в эту минуту несчастья его взгляд, как подла и отвратительна была его усмешка!..
Я? — сказал он, притворяясь, что он не понимает той мольбы к нему, которая была в моем вопросе.
Да, ты… Я тебя спрашиваю, что ты собираешься предпринять?
— Ничего… мне нечего предпринять… Я буду служить здесь по-прежнему… Но что ты, моя девочка… Разве ты ожидаешь чего-нибудь другого?
Тогда я разразилась:
— Как? У тебя хватит мужества остаться служить в том доме, откуда меня выгоняют?
Он встал, зажег свою потухшую папироску и сказал ледяным тоном:
— О, только пожалуйста без сцен.
Ведь я тебе не муж… Тебе было угодно сделать глупость.
Я за нее не ответствен… Что же ты хочешь?
Тебе нужно перенести последствия этой глупости… Такова жизнь…
Я возмутилась и сказала с негодованием:
— Значит, ты меня бросаешь?
Ты такой же презренный негодяй, как и другие! Знаешь ли ты это?
Вильям улыбнулся.
Это был действительно необыкновенный, выше других стоящий человек…
— Не говори бесполезных вещей… Когда мы с тобой сошлись, я тебе ничего не обещал… Ты мне тоже ничего не обещала… Люди встречаются, сходятся — хорошо… Такова жизнь…
И он изрек нравоучение:
— Видишь ли, Селестина, в жизни надо уметь вести себя, надо уметь управлять, владеть собой… Ты же не умеешь вести себя, не умеешь владеть собою.
Ты позволяешь своим нервам управлять тобой, увлекать тебя… А нервы в нашем ремесле — очень плохая штука… И помни хорошенько: «такова жизнь!»
Мне кажется, я бросилась бы на него и ногтями яростно расцарапала бы ему лицо — это бесстрастное и подлое лицо, — если бы внезапные слезы не облегчили и не смягчили моего нервного напряжения… Мой гнев вдруг стих, и я зарыдала:
— Ах!
Вильям!..
Вильям!., мой милый Вильям!., мой дорогой Вильям!.. Как я несчастна!..
Вильям попробовал поднять немного мой упавший дух… Я должна сказать, что он употребил для этого всю силу убеждения и всю свою философию… В продолжение целого дня он великодушно внушал мне высокие мысли, угощал утешительными афоризмами… И беспрестанно он повторял раздражающую и вместе с тем беспокоящую меня фразу:
«Такова жизнь!»
Нужно все-таки отдать ему справедливость… В этот последний день он был очарователен, хотя немножко слишком торжествен и оказал мне много услуг.
Вечером после обеда он положил мои вещи на извозчика и сам отвез меня к одному своему знакомому, содержателю меблированных комнат. Там он заплатил за неделю вперед и просил, чтобы за мной хорошо ухаживали… Я хотела, чтобы он остался эту ночь со мной, но у него было назначено свидание с Эдгаром!..