И в то время, как барин пошел наверх, чтобы одеться, барыня, обратив всю свою ярость на нас, закричала:
— А вы?..
Что вы смотрите на меня, как дураки?
Вас нисколько не трогает, что грабят ваших хозяев?
Вы тоже ничего не слышали?
Как будто бы нарочно… Приятно иметь таких слуг… Вы думаете только о том, чтобы есть и спать… Животные!
Она обратилась прямо к Жозефу:
Почему собаки не лаяли?
Скажите, почему?
— Этот вопрос смутил Жозефа, но только на одну секунду. Он быстро оправился.
Я не знаю, барыня, — сказал он самым естественным тоном.
— Да, правда… собаки действительно не лаяли.
Как это странно, скажите пожалуйста!
Вы их спустили?
Ну, конечно, я спустил их, как каждый вечер… как это странно!..
Да, это странно!..
Надо полагать, что воры знали дом… и собак.
И наконец, Жозеф, вы такой преданный, такой аккуратный всегда… как это вы ничего не слышали?
Да, правда, я ничего не слышал… И вот что также довольно подозрительно… Ведь у меня не крепкий сон… Даже когда кошка проходит через сад, я прекрасно слышу… Это прямо что-то неестественное.
И особенно эти проклятые собаки… Да, странно…
Барыня прервала Жозефа:
— Ну, оставьте меня в покое… Вы все скоты, все, все!
А Марианна?
Где Марианна?
Почему она не здесь?
Она, конечно, спит, как колода.
И, выйдя из буфетной, она крикнула на лестнице:
— Марианна!
Марианна!
Я смотрела на Жозефа, который смотрел на сундуки.
Он был серьезен.
В его глазах скрывалась как будто бы тайна…
Я даже не пыталась описать все безумие, все мелкие события этого дня.
Прокурор, вызванный телеграммой, приехал после обеда и начал свой допрос.
Жозеф, Марианна и я, мы были допрошены один за другим; первые два только для формы, меня же допрашивали очень подозрительно и настойчиво, что мне было крайне неприятно.
Они были в моей комнате, где перешарили все в комоде и в сундуках.
Моя переписка была старательно разобрана.
Благодаря случайности, которую я благословляю, мой дневник ускользнул от полицейского обыска.
За несколько дней до этого события я его отослала Клеклэ, от которой я получила очень теплое письмо.
Если бы не это обстоятельство, то судьи могли бы найти в этом дневнике страницы, которые могли бы послужить обвинением против Жозефа или по крайней мере навлечь на него подозрение.
Я и теперь еще дрожу вся при этой мысли.
Само собой разумеется, что были осмотрены также все аллеи в саду, грядки, стены, бреши в заборах, маленький двор, который выходил на улицу — чтобы найти какие-нибудь следы шагов или перелезания через забор… Но земля была суха и тверда; невозможно было обнаружить на ней ни малейшего отпечатка, никакого указания.
Решетка, стены хранили ревниво свою тайну.
По делу этого воровства являлись окрестные жители и выражали желание давать показания.
Один видел какого-то блондина, «который ему никогда не встречался», другой — брюнета, «у которого был странный вид».
Одним словом, допрос не дал никаких результатов, никакого следа, никакой зацепки.
— Нужно подождать, — таинственно сказал, уезжая, прокурор.
Может быть, парижская полиция наведет нас на след виновников преступления…
В продолжение этого утомительного дня, посреди беготни у меня не было даже досуга подумать о последствиях этой драмы, которая в первый раз внесла оживление и жизнь в этот мертвый Приерэ.
Барыня не давала нам ни минуты отдыха, надо было бежать туда… сюда… без всякого смысла, впрочем, потому что она немножко потеряла голову… Что касается Марианны, то казалось, что она ничего не замечает, что ничего особенного не произошло и не происходит теперь в доме… Похожая на всегда грустную Евгению, она была занята своими мыслями, и эти мысли были так далеки от наших забот и волнений.