О, милосердный Боже!..
Да… с того знаменательного дня…
Не говорите больше об этом, Селестина. У вас слишком дурные мысли…
И он грустно покачал головой.
Ну, Жозеф… Вы хорошо знаете, что это была шутка.
И разве я любила бы вас, если бы вы совершили такое преступление!… Мой милый Жозеф…
Да… да… вы умеете подделываться, выведать… это не хорошо…
И когда мы уезжаем?
Я не могу больше жить здесь.
— Не сейчас… нужно еще подождать…
Немножко задетая, я сказала тоном легкой досады:
Это нелюбезно с вашей стороны!
Вы совсем не желаете, чтобы я поскорее стала вашей…
Я? — пылко воскликнул Жозеф, — что вы говорите, побойтесь Бога… Но я сгораю… я сгораю от этого желания!..
Ну, в таком случае, уедем…
Но он настаивал на своем, не пускаясь в дальнейшие объяснения.
— Нет… нет… это еще невозможно…
Тогда я, конечно, подумала:
— В конце концов он прав.
Если он украл серебро, то он не может теперь ни уйти, ни устроиться… это возбудило бы подозрения.
Нужно, чтобы прошло некоторое время, и чтобы это таинственное дело было забыто…
В другой раз я ему предложила следующее:
— Послушайте, мой милый Жозеф, необходимо найти возможность уехать отсюда.
Для этого нужно только поссориться с барыней и заставить ее прогнать нас обоих…
Но он энергично запротестовал:
— Нет, нет… только не это, Селестина.
Ах, нет… Я люблю своих хозяев… Они хорошие господа… Нам нужно расстаться с ними по-хорошему.
Нам нужно уехать отсюда как честным, серьезным людям это подобает.
Нужно, чтобы господа наши нас жалели, чтобы они плакали, когда мы будем уезжать…
С печальной серьезностью, в которой я не чувствовали никакой иронии, он сказал:
Знаете, мне будет очень грустно уйти отсюда.
Я ведь здесь уже больше 15 лет… Черт возьми!
Привязываешься ведь к дому… А вам, Селестина, не будет жаль уехать отсюда?
Ах нет… — вскричала я со смехом.
Это нехорошо… Это нехорошо… нужно любить своих господ… И послушайте! я вам посоветую: будьте очень добры, очень кротки, очень преданны, работайте хорошо… Не говорите дерзостей, потому что, дорогая Селестина, нам нужно расстаться друзьями с господами, особенно с барыней…
Я следовала советам Жозефа и в продолжение тех нескольких месяцев, которые нам еще осталось прожить в Приерэ, я обещала себе сделаться образцовой горничной, также перлом… Я употребила для этого весь свой ум и умение, я начала во всем угождать барыне, стала нежна и деликатна с нею.
Барыня же стала человечнее относиться ко мне; мало-по-малу она действительно ко мне привязалась, стала моим другом…
Я не думаю, чтобы только моя работа и внимательное отношение к барыне произвели эту перемену в ее характере.
Это воровство было ударом для ее гордости, для всего смысла ее существования.
Как это бывает после большого горя, после потери единственного дорогого существа она больше не пыталась бороться. Униженная в своей гордости, с разбитыми нервами, она искала в окружающих ее людях только утешения, сочувствия, доверия.
И ад Приерэ обратился для всех в настоящий, в истинный рай…
И вот, когда все наслаждались этим семейным миром, этим домашним уютом, я объявила однажды утром барыне, что я должна, что мне необходимо от нее уехать… Я выдумала целую романтическую историю… что я должна вернуться к себе на родину и там выйти замуж за одного честного парня, который уже давно ждал меня.
В нежных выражениях я высказала барыне мое сожаление и огорчение, что я должна покинуть ее, такую добрую и так далее… Барыня была убита…
Она попробовала меня удержать, сначала она воздействовала на мои чувства, потом предлагала мне увеличить жалованье, дать прекрасную комнату во втором этаже.
Но перед моей решимостью она должна была покориться…
— Я так привыкла к вам теперь! — сказала она со вздохом.
— Ах! у меня нет счастья!…
Но гораздо больше было ее огорчение, когда неделю спустя Жозеф в свою очередь пришел к ней с заявлением, что так как он слишком стар и слишком устал, то и не может больше продолжать служить у них и нуждается в отдыхе.
— Вы, Жозеф? — вскричала барыня, — вы тоже?… Это невозможно… Значит, проклятье тяготеет над Приерэ!
Все меня покидают… всё меня покидает…