Последние приходят сюда брататься с унтер-офицерами армии и флота.
Тут были уже и кровавые драки, и несколько раз по самым ничтожным поводам унтер-офицеры обнажали свои сабли, угрожая заколоть воображаемых изменников… В тот вечер, когда Дрейфус возвратился во Францию, я думала, что маленькое кафе рушится от криков:
«Да здравствует армия» и
«Смерть жидам!»
В этот вечер Жозеф, который уже был популярен в городе, имел колоссальный успех, Он влез на стол и вскричал:
— Если изменник виновен — посадить его на корабль и отправить обратно!
Если он невинен — расстрелять его…
Со всех сторон понеслись крики:
— Да, да… Расстрелять его!
Да здравствует армия!
Это предложение довело энтузиазм до бешенства.
В кафе слышны были только дикий рев, бряцанье сабель и удары кулаков по мраморным столикам.
Некто, пытавшийся что-то сказать, неизвестно что, был ошикан, и Жозеф, бросившись на него, ударом кулака разбил ему губы и вышиб пять зубов… Избитый ударами сабли, растерзанный, весь залитый кровью, полумертвый — несчастный был выброшен, как негодный сор, на улицу, все при тех же криках:
«Да здравствует армия!
Смерть жидам!»
Бывают минуты, когда я начинаю чувствовать страх в этой атмосфере убийства между всеми этими зверскими лицами, пьяными от выпитой водки и от жажды убивать… Но Жозеф меня успокаивает:
— Это пустяки, — говорит он, — это нужно для дела…
Вчера Жозеф вернулся с рынка в очень веселом настроении и, потирая руки, заявил мне:
Дурные вести.
Говорят о войне с Англией.
Ах, Боже мой! — воскликнула я.
— Неужели будут бомбардировать Шербург!
Браво!
Прекрасно! — посмеивался Жозеф… Только мне пришла в голову одна идея… богатая идея…
Я невольно задрожала.
Он, вероятно, задумал опять какое-нибудь крупное мошенничество.
— Чем дольше я смотрю на тебя, — сказал он, — тем больше я говорю себе, что у тебя совсем не голова бретонки… У тебя скорее голова эльзаски… Что?
Это была бы не дурная картина за прилавком?
Я была разочарована.
Я думала, что Жозеф мне предложит какую-нибудь ужасную вещь.
Я уже заранее гордилась тем, что буду соучастницей в каком-нибудь смелом предприятии… Каждый раз, когда я вижу Жозефа задумчивым, моя голова мгновенно воспламеняется.
Я представляю себе трагедии, ночные нападения, грабежи, обнаженные ножи, раненых людей, хрипящих в лесном кустарнике… А тут дело шло только о рекламе, о маленькой вульгарной рекламе…
Заложив руки в карманы, в лихо надетом берете, Жозеф забавно покачивался передо мной на каблуках:
Ты понимаешь? — настаивал он.
— Во время войны… очень красивая, хорошо одетая эльзаска — это воспламеняет сердца, это возбуждает патриотизм… И нет ничего лучше патриотизма, чтобы опаивать людей… Ну, что ты об этом думаешь?
Я помещу твой портрет в журналах… и даже, может быть, на афишах…
Я предпочитаю оставаться одетой, как светская дама! — ответила я немножко сухо.
По этому поводу мы заспорили.
И в первый раз мы употребили в разговоре друг с другом сильные выражения и бранные слова.
Ты так не важничала, когда сходилась со всяким, с первым встречным мужчиной, — кричал Жозеф.
А ты… когда ты… лучше оставь меня, а то я скажу слишком много…
Развратница!
Bop!
Вошел посетитель… Больше мы ни о чем не говорили… А вечером в объятьях и поцелуях был заключен мир.
Я закажу себе красивый костюм эльзаски из шелка и бархата… В сущности я совершенно бессильна против воли и желания Жозефа.
Несмотря на этот маленький порыв возмущения, Жозеф покорил меня, властвует надо мной.
И я счастлива при мысли, что я вся в его власти… Я чувствую, что я сделаю все, что он захочет, и что я пойду на все, что он захочет… даже на преступление!…
Март 1900 г.