Бегать по хозяйству… шить до одурения… больше тут нечего делать.
Ах! Когда я вспоминаю про свои прежние места, мое положение мне кажется еще более печальным, еще более несносным.
И у меня появляется желание сбежать отсюда, распроститься с этими дикарями…
Я как-то встретила барина на лестнице.
Он шел на охоту… Он посмотрел на меня каким-то шаловливым взглядом и спросил:
— Ну как, Селестина, привыкли здесь?
Это решительно какая-то мания у него.
Не знаю еще, барин… — ответила я и затем дерзко прибавила:
А вы, барин, привыкли?
Барин рассмеялся… Он понимает шутки.
Право, славный парень.
— Нужно привыкать, Селестина… нужно привыкать, черт возьми!
Я становилась смелее.
— Я постараюсь, барин… — ответила я, — при вашей помощи…
Я думаю, что он хотел сказать мне какую-то сальность.
Его глаза заблестели, как угли… Но наверху показалась барыня, и мы разошлись каждый своей дорогой.
Жаль…
А вечером, проходя мимо залы, я слышала, как барыня своим милым тоном говорила барину:
— Я не желаю, чтобы фамильярничали с моей прислугой…
Ее прислугой!
Как будто ее прислуга не его прислуга.
Не дурно, право.
III
18 сентября.
Сегодня утром по случаю воскресенья я пошла к обедне.
Я уже упоминала о том, что, не будучи набожной, я довольно религиозна.
Можно говорить и делать что угодно, но религия всегда останется религией.
Богатые, может быть, и могут обходиться без нее, но нашему брату она необходима.
Я знаю, конечно, что и некоторые миряне ею злоупотребляют и что многие попы и монахини не делают ей чести, но это неважно.
В трудные минуты жизни, которых так много бывает на службе у чужих людей, ни в чем нельзя найти такого утешения для своей скорби, как в религии… и в любви.
Да, но любовь совсем другого рода утешение… Даже в нерелигиозных домах я никогда не пропускала обедни.
Обедня прежде всего связана с уходом из дому, это развлечение; хоть на время можно уйти от тоски в этой казарме.
Кроме того, встречаешься с подругами, узнаешь новости, знакомишься с новыми людьми.
Ах! Если бы я в свое время прислушалась к этим любопытным псалмам, которые мне нашептывали старички у часовни ассомпционистов, я, может быть, не была бы теперь здесь!
Сегодня погода поправилась.
Стоит солнечный день, когда так приятно ходить и когда рассеивается тоска.
От этого золотого солнца и голубого неба у меня, не знаю почему, появляется какое-то веселое настроение.
Мы находимся на расстоянии полукилометра от церкви.
Туда ведет красивая дорожка.
Весной тут, должно быть, много цветов диких вишен и белых акаций, которые так хорошо пахнут… Я люблю эти белые акации.
Они мне напоминают мое детство… Вид кругом самый обыкновенный: широкая долина, окаймленная холмами; по долине протекает речка, а холмы покрыты лесом и все это затянуто прозрачной, золотистой дымкой. Странно, я остаюсь верна бретонской природе.
Она у меня в крови.
И красивее всего она мне кажется, и ближе всего моему сердцу.
Даже посреди богатой и роскошной природы Нормандии я испытывала тоску по равнине и великолепному бурному морю, где я родилась.
И от этих внезапных воспоминаний поднимается какое-то грустное облачко на веселом фоне красивого утра.
По дороге встречается очень много женщин.
С молитвенниками под мышкой, они также идут к обедне: кухарки, горничные, скотницы; жирные, неповоротливые, они идут медленно, с развальцем.
Какие они смешные в своих праздничных костюмах, настоящие увальни!
Видно, что они дальше своей деревни носу не показывали, видно что они никогда не служили в Париже.
Они меня рассматривают с любопытством, в котором проглядывает и симпатия, и недоверие в то же время.