Как нетрудно разгадать его! То-то, должно быть, на еду тратится человек!
А на исповеди… сколько пошлостей, наверное, говорит женщинам!
Заметив, что я смотрю на него, Роза наклонилась ко мне и очень тихо сказала:
— Это новый викарий… рекомендую.
Никто так не исповедует женщин, как он.
Настоятель — тот святой человек, это верно, но он слишком строг… Ну а новый викарий..
Она прищелкнула языком и опять принялась за молитвы, наклонив голову над молитвенником.
Нет, этот новый викарий мне не понравился. У него вид грязного и грубого человека. Он скорее похож на извозчика, чем на священника.
А мне бы побольше тонкости, поэзии, чего-нибудь изящного и белые руки.
Я люблю, чтобы мужчины были мягкие, изящные, как Жан…
После обедни Роза меня тащит к лавочнице.
Наскоро и таинственно она мне объясняет, что с ней нужно быть в хороших отношениях и что вся прислуга ищет ее расположения.
Эта тоже маленькая толстушка. Это, положительно, край толстых женщин.
Все лицо у нее в веснушках, волосы светлые, как лен, редкие и местами просвечивает голый череп. На голове смешно торчит какой-то шиньон, как маленький хвостик.
При малейшем движении грудь под темным корсажем переливается у нее, как жидкость в бутылке.
Ее глаза с красными ободками готовы выскочить. Когда она улыбается, ее губы искривляются в какую-то отвратительную гримасу… Роза нас знакомит:
— 'Госпожа Гуэн, я к вам привела новую горничную из Приерэ…
Лавочница меня внимательно осматривает, и я замечаю, как взгляд ее останавливается на моей талии, на животе.
Она обращается ко мне каким-то глухим голосом:
— Будьте, барышня, как дома… Вы очень красивы, барышня… Вы, наверное, из Парижа?
Да, госпожа Гуэн, я действительно из Парижа…
Это видно… это сейчас же видно… Это с первого раза можно заметить… Я очень люблю парижанок… Они, что называется, умеют жить… Я также в молодости служила в Париже… я служила у одной акушерки, госпожи Трипье, на улице Генего… Вы ее, может быть, знаете?
Нет…
Ну да… это очень давно уже было.
Войдите же, m-elle Селестина.
Она нас торжественно проводила в комнату за лавочкой, где за круглым столом уже сидели четыре служанки.
Ах, и натерпитесь же вы там! — вздыхала лавочница, подавая мне стул.
— Это я не потому говорю, что у меня больше не забирают из замка… Это не дом, должна я вам сказать, а ад… настоящий ад… Не правда ли, барышни?
Конечно! — отвечают в один голос все четыре служанки с одинаковыми жестами и гримасами.
Госпожа Гуэн продолжает:
— Покорно благодарю! Охота мне была иметь дело с людьми, которые вечно торгуются и кричат, что их обкрадывают и обманывают.
Пусть других поищут…
Хор служанок повторяет:
— Конечно, пусть других поищут…
Затем госпожа Гуэн обращается к Розе и уверенным тоном прибавляет:
— Как по вашему m-elle Роза, — ведь за ними бегать не приходится, не правда ли?
Благодаря Бога и без них обходимся?
Роза вместо ответа только пожимает плечами, но в этом жесте так много желчи, злобы и презрения.
И огромная шляпа мушкетера беспорядочным движением своих перьев как бы подтверждает всю силу волнующих ее чувств.
После некоторого молчания:
— Ну! Довольно о них говорить… У меня всегда от этих разговоров живот начинает болеть. Маленькая, худенькая смуглянка с кошачьей мордочкой, с прыщами на лбу и слезящимися глазами вскрикивает среди общего смеха: — Да ну их… на самом деле…
После этого начинаются всякие истории.
Это какой-то беспрерывный поток сквернословия, который извергается ими, как из водосточной трубы.
Кажется, что вся комната заражена миазмами.
Впечатление еще усиливается от того, что в комнате темно и человеческие фигуры принимают какие-то фантастические формы.
Единственное узенькое окошко выходит на грязный, похожий на колодезь, двор.
Здесь пахнет рассолом, сгнившей зеленью, селедкой… Воздух невыносимый.
Мои красавицы развалились на своих стульях, как связки грязного белья, и каждая из них порывается рассказать какой-нибудь скандал, какую-нибудь грязную историю.
По слабости своей я пробую смеяться вместе с ними, поддакивать им, но мною овладевает сильнейшее чувство отвращения.
Меня начинает тошнить, подступает к горлу, во рту отвратительный вкус, стучит в висках… Мне хочется уйти, но я не могу, и остаюсь на месте с таким же глупым видом и в такой же позе, как они, и повторяя их жесты. Сижу и слушаю эти резкие голоса, которые мне напоминают плеск воды во время мытья посуды.