Что вы говорите?
Я ничего не говорю…
— То-то.
И я вам запрещаю гулять со служанкой Може.
Это очень плохое знакомство для вас… Посмотрите… Все опоздало сегодня из-за вас.
А я говорю себе в это время:
— Наплевать!
Нашла дурочку… Я буду говорить, с кем захочу… Буду встречаться с кем вздумается… Что ты, закон для меня, верблюд ты этакий!
Мне стоило только услышать ее пронзительный голос, увидеть ее злые глаза и самодурство, как мгновенно изгладилось то отвратительное впечатление, которое я вынесла от обедни, от торговки и от Розы.
Роза и обе лавочницы правы, все они правы.
И я даю себе обет встречаться с Розой, заходить к лавочнице, подружиться с этой грязной торговкой, потому что хозяйка мне это запрещает.
И с каким-то диким упрямством я повторяю про себя:
— Верблюд, верблюд, верблюд!
Мне стало бы гораздо легче, если бы я осмелилась громко крикнуть это ей, бросить ей в лицо это оскорбление.
Днем, после завтрака, господа уехали в карете… Уборная, комнаты, бюро барина, все шкафы, буфеты — все было заперто на ключ.
Что я говорила?
Не угодно ли?
Я сидела в своей комнате и писала письма: матери, Жану и читала «В семье».
Какая прелестная книга!
И как хорошо она написана!
Странно… Я люблю слушать всякие пошлости, но я не люблю их читать.
Я люблю только такие книги, над которыми приходится плакать.
За обедом сегодня было потофе.
Мне показалось, что господа дуются друг на друга.
Барин с каким-то вызывающим видом читал «Petit Journal»… Он мял газету и вращал своими добрыми, смешными и мягкими глазами.
Даже тогда, когда он сердится, глаза его остаются мягкими и робкими.
Наконец, чтобы завязать, вероятно, разговор, барин, не отрывая глаз от газеты, воскликнул:
— Так! Опять женщину на куски разрезали…
Барыня ничего не ответила.
В черном шелковом платье, с резким и суровым лицом, она все сидела и думала… О чем?
Может быть, она из-за меня дуется на барина.
IV
26 сентября.
За всю неделю я не могла ни одной строчки написать в своем дневнике.
Когда наступает вечер, я себя чувствую утомленной, совершенно разбитой.
И я думаю только о том, чтобы скорее лечь и заснуть.
Заснуть!
Если бы я могла навеки заснуть!
Ах, Боже мой, что это за казармы!
Трудно и представить себе.
Из-за какой-нибудь безделицы хозяйка вас заставляет бегать вниз и вверх по этим проклятым этажам… Не успеешь присесть в прачечной и перевести дух, как… динь! динь! динь! нужно подниматься и бежать… Вам неможется — ничего не значит… динь! динь! динь!
По временам я чувствую такие страшные боли в пояснице, в животе, что готова бываю закричать… Неважно… Динь! Динь! Динь!
Некогда даже болеть, не имеешь права страдать.
Это — роскошь, которую могут себе позволить только господа.
А мы должны бегать, всегда и скоро бегать… бегать, пока не свалимся… Динь! Динь! Динь!
А если вы на зов колокольчика опоздаете немного, посыплются упреки, начнутся сцены.
— Да что с вами такое?
Не слышите?
Оглохли?
Я уже три часа звоню… Это бесит, наконец…