А часто бывает так:
— Динь! Динь! Динь!
Вы соскакиваете со стула, как пружина…
— Принесите мне иголку.
Я бегу за иголкой.
Хорошо!
Принесите мне нитки.
Я бегу за нитками.
Так!
Принесите мне пуговку.
Я бегу за пуговкой.
— Что это за пуговка?
Я у вас такой не просила.
Вы ничего не понимаете… Белую пуговку, № 4… И скорее!
И я бегу за пуговкой № 4… Вы понимаете, как я бешусь, как я в душе ругаю и проклинаю свою хозяйку?
А во время моей беготни взад и вперед, вверх и вниз барыня передумала — ей требуется что-нибудь другое или она совсем раздумала:
— Нет… Отнесите иголку и пуговку… Мне некогда…
У меня спину ломит, ноги подкашиваются, я без сил… Этого и нужно ей было.
Она довольна… И говорите после этого, что существует общество покровительства животным…
Вечером, во время своего обхода, она в прачечной налетает на вас, как буря:
— Как? Вы ничего не сделали?
На что у вас дни уходят?
Я вам плачу деньги не для того, чтобы вы шлялись от утра до вечера.
Такая несправедливость меня возмущает, и я отвечаю немного резко:
Но вы сами, барыня, меня все время отрывали от работы.
Я вас отрывала от работы, я?..
Прежде всего я запрещаю вам мне отвечать… Я не терплю никаких замечаний, слышите?
Я знаю, что я говорю.
И это бесконечное хлопанье дверями.
В коридорах, на кухне, в саду, по целым часам слышен ее пронзительный крик… Ах, как она надоела!
Право, не знаешь, как к ней подойти… Что у нее там внутри, почему она всегда в таком бешенстве?
С каким удовольствием я бы ее бросила, если бы была уверена, что найду тотчас другое место.
Недавно я себя почувствовала хуже, чем обыкновенно… Появилась такая острая боль, что мне казалось, будто какой-то зверь раздирает мне внутренности своими зубами и когтями.
Уже утром, когда я вставала, после потери крови я Сочувствовала себя совершенно обессиленной.
Я и сама не знаю, как я могла стоять, таскать ноги и исполнять свою работу.
По временам я должна была останавливаться на лестнице, хвататься за перила, чтобы перевести дух и не упасть.
Я бледнела, и холодный пот выступал у меня на лбу… В пору было хоть извыть, но я терпелива и горжусь тем, что никогда не жалуюсь своим хозяевам.
Хозяйка меня застала как раз в тот момент, когда я чуть не упала.
Все вокруг меня заходило: перила, ступеньки, стены.
Что с вами? — грубо спросила она.
Ничего.
И я попробовала выпрямиться.
— Если ничего, то зачем эти манеры?
Я не люблю этих кривляний… Служба трудная…
Несмотря на всю мою слабость, я готова была отвесить ей оплеуху.
Во время таких испытаний я всегда вспоминаю свои прежние места… Сегодня я с особенным сожалением думаю о месте на улице Линкольна… Я гам была второй горничной, и мне, собственно говоря, нечего было делать.
День мы проводили в прачечной, в великолепной прачечной, устланной красным войлочным ковром и уставленной шкафами из красного дерева с позолоченными замками.
И сколько мы там смеялись, дурачились, читали, как изображали приемы у нашей хозяйки, и все это под наблюдением английской экономки. Она поила нас хорошим чаем, который хозяйка покупала в Англии для своих утренних завтраков.
Иногда старший лакей приносил нам из буфета пирожки, тартинки с икрой, ветчину, целую гору всяких сластей.
Раз, вспоминаю, после обеда, меня заставили одеть очень шикарную пару нашего хозяина Коко, как мы его звали между собой.