Мне это было досадно.
Я люблю красивые ливреи.
Больше всего меня приводят в восторг белые лосины, плотно облегающие крепкие бедра.
Не было никакого шика у этого Луи, правившего без перчаток в слишком широком костюме из серо-голубого драгета и в плоской фуражке из лакированной кожи с двойным золотым позументом.
Нет, право! отстали они, эти простаки.
И при всей своей хмурой и грубоватой наружности это не злой дьявол в сущности.
Я знаю эти типы.
Вначале они всякие каверзы устраивают новичкам.
А затем все улаживается, часто даже лучше, чем того хочешь.
Мы долго ехали, не проронив ни одного слова.
Он старался принять вид важного кучера, высоко держал вожжи и делал округленные движения кнутом.
Нет, как это было смешно!..
Я со своей стороны приняла позу, как будто осматривала окрестности, которые ничего особенного не представляли, — поля, деревья, дома, как везде.
Когда лошадь перед косогором пошла шагом, он вдруг спросил меня с усмешкой:
— Вы везете с собой, конечно, хороший запас ботинок?
— Без сомненья! — сказала я, удивленная этим совершенно неожиданным-вопросом и еще более этим особенным тоном, с которым он ко мне обратился.
— Почему вы меня об этом спрашиваете?
Несколько глупо, знаете ли, с вашей стороны спрашивать меня об этом, дяденька…
Он меня толкнул слегка локтем и, окинув странным взглядом, в котором светилось какое-то непонятное мне двусмысленное выражение острой иронии и непристойного веселья, он насмешливо сказал:
— Ну что там!.. Притворяетесь, будто ничего не знаете… Поди — проказница… хорошая проказница!
Он прищелкнул языком, и лошадь пошла быстрым ходом.
Это меня заинтриговало.
Что это могло означать?
Может быть, ровно ничего… Я подумала, что этот простак был просто глуповат, не умел разговаривать с дамами и ничего не мог придумать для разговора, который я, впрочем, решила более не поддерживать.
Имение господина Рабура было довольно большое.
Красивый дом, выкрашенный в зеленый цвет, окруженный большими лужайками в цветах и сосновым лесом, от которого пахло терпентином.
Я обожаю деревню… но, странно, она навевает на меня тоску и сонливость.
В таком совсем сонном настроении я вошла в переднюю, где меня поджидала та же экономка, которая наняла меня в бюро в Париже, после Бог весть скольких нескромных вопросов о моих интимных привычках и вкусах; это мне внушило недоверие к ней.
И каких только не приходится видеть среди них, с каждым разом наталкиваешься на худших, однако это нас ничему не учит.
Экономка мне не понравилась еще в бюро; здесь она вдруг мне стала противной, и я нашла, что у нее отвратительный вид старой сводни.
Это была толстая женщина, короткая и жирная, с желтоватым лицом, с гладкими седеющими волосами, с огромной, обвислой грудью, с мягкими и влажными руками, прозрачными, как желатин.
В ее серых глазах проглядывала злость, злость холодная, расчетливая, способная на преступление.
Взглядом она пронизывала вашу душу и тело и вызывала краску стыда на лице.
Она проводила меня в небольшую залу и тотчас оставила, сказав, что предупредит хозяина, что хозяин хотел меня видеть перед тем, как я возьмусь за свою работу.
— Ведь хозяин вас не видел, — прибавила она.
— Я вас, правда, наняла, но нужно же ведь, чтобы вы и хозяину понравились.
Я осмотрела комнату.
В ней царили необыкновенные чистота и порядок.
Медь, мебель, паркет, двери, тщательно вычищенные, навощенные, покрытые лаком, блестели, как зеркала.
Ни пышности, ни темных обоев, ни вышитых вещей, какие встречаешь в некоторых домах в Париже. Все выдержано в стиле, богато и просто, на всем лежала печать комфорта зажиточной провинциальной жизни, порядка и покоя.
Как тут должно было быть скучно! Черт побери!
Вошел хозяин.
Ах, какой чудак и как он был забавен!
Представьте себе маленького старичка, одетого с иголочки, свежевыбритого и совершенно розовенького — настоящая кукла.
Держится прямо, очень живой и, право, милый! На ходу он подпрыгивал, как кузнечик на лугу.
Он поздоровался со мной и бесконечно вежливо спросил:
Как вас зовут, дитя мое?
Селестина, сударь.
Селестина, — сказал он.
— Селестина?..