«Не такое большое несчастье», стараясь придумать в это время что-нибудь поумнее.
Расставив ноги, подбоченясь и широко раскрыв глаза, он воскликнул:
— Держу пари, Селестина, что у вас были шалости в Париже!
Были шалости!..
Я не ожидала этого и чуть не рассмеялась.
Стыдливо опустив глаза, со смущенным видом и стараясь краснеть, как и подобает в таких случаях, я тоном упрека произнесла:
Ах!
Сударь!..
Отчего же? — настаивал он. — Такая красивая девушка, как вы… с такими глазами!..
Ах! вы, наверное, шалили!..
И тем лучше.
Я стою за то, чтобы наслаждаться жизнью, черт возьми! Я за любовь!..
Хозяин как-то странно воодушевлялся.
Во всей его сильной, мускулистой фигуре видно было страстное возбуждение.
Он вспыхнул весь, страсть горела в его глазах… И мне захотелось окатить его холодным душем.
Очень сухо и с достоинством я сказала:
— Вы ошибаетесь, сударь.
Вы думаете, что разговариваете со своими прежними горничными.
Вы должны знать, что имеете дело с честной девушкой.
И чтобы доказать, до какой степени я была оскорблена, я прибавила:
— Вы заслужили, сударь, чтобы я все это рассказала нашей супруге.
И я сделала движение, чтобы уйти.
Барин быстро схватил меня за руку.
— Нет… нет!.. — лепетал он…
Я и сама не знаю, как мне удалось все это сказать и не расхохотаться.
Он был бесконечно смешон: как-то весь размяк, раскрыл рот, лицо приняло какое-то глупое и трусливое выражение. Он стоял молча и почесывал себе затылок.
Вблизи нас стояло старое грушевое дерево, широко раскинув свои ветви, покрытые лишаями и мхами, несколько груш висело над самой головой.
Где-то по соседству насмешливо прокричала ворона.
Притаившись у куста, кошка отмахивалась лапкой от шмеля.
Молчание становилось все более тягостным для хозяина… Наконец, после невероятных усилий он с какой-то смешной гримасой спросил у меня:
Любите вы груши, Селестина?
Да, барин.
Я не сдавалась и отвечала тоном полного равнодушия.
Из боязни быть замеченным женой он колебался несколько секунд.
И вдруг, как маленький воришка, быстро сорвал грушу с дерева и дал ее мне. Ах как он был жалок!..
Его колени сгибались, рука дрожала…
Возьмите, Селестина, спрячьте ее в своем переднике.
Ведь вам на кухне никогда не дают груш?..
Нет, барин.
Ну хорошо… я вам еще буду давать… иногда… потому что… потому что… я хочу, чтобы вы были счастливы…
Искренность и пыл его страсти, застенчивость, неловкие движения, смущенная речь и сила, все это привело меня в умиление.
Смягчив немного выражение своего лица и улыбаясь, я сказала ему:
— О, Господи!.. Если бы барыня вас увидела!
Он смутился сначала, но, так как нас отделяли от дома густые каштаны, то он скоро оправился и, радуясь тому, что я стала менее сурова, воскликнул:
— Ну что барыня?..
Ну что?..
Смеюсь я над барыней.
Надоела она мне… ах как надоела!..
Я строго заметила:
— Вы не правы, барин… вы не справедливы — барыня очень милая женщина.