Черт возьми!
Красивое имя, не спорю… но слишком длинное, мое дитя, чересчур длинное… Я вас буду называть Марией, если вы позволите… Это также очень мило и коротко… И, кроме того, я всех своих горничных называл именем Мария.
Мне было бы неприятно отказаться от этой привычки.
Я предпочел бы отказаться от прислуги…
У всех у них эта странная мания никогда не называть вас настоящим именем.
Я нисколько не удивилась, так как меня уже называли чуть-ли не всеми святыми…
Он продолжал:
Итак, вы ничего не имеете против того, что я вас буду называть Марией?
Согласны?
Да, сударь.
Красивая девушка… добрая душа… Хорошо, хорошо!..
Все это он проговорил с веселым видом, очень почтительно, не заглядывая мне в лицо, не бросая на меня взглядов, не раздевая меня мысленно, как это обыкновенно делают мужчины.
Он почти не смотрел на меня.
С того момента, когда он вошел в залу, его глаза все время были прикованы к моим ботинкам.
У вас есть другие? — спросил он меня после короткого молчания, и в это время, мне показалось, его глаза странно заблестели.
Другие имена, сударь?
Нет, мое дитя, другие ботинки…
И он при этом быстро облизывал кончиком языка свои губы, как это делают кошки.
Я не тотчас ответила.
Вопрос о ботинках, который мне напомнил грязную шутку кучера, меня смутил.
Это имело какое-то значение?..
Когда он настойчиво повторил свой вопрос, я наконец ответила, но глухим и смущенным голосом, как будто мне нужно было сознаться в каком-нибудь легкомысленном поступке:
Да, сударь, у меня есть другие…
Лакированные?
Да, сударь.
Хорошо… хорошо… лакированные?
Да, да, сударь.
Хорошо… хорошо…и желтые?
У меня таких нет, сударь.
Нужно иметь такие… я вам их дам.
Мерси, сударь!
Хорошо, хорошо… молчи!
Мне стало страшно. Глаза его вдруг потемнели, на лице показались красные пятна, а на лбу выступили капли пота.
Подумав, что ему дурно, я готова была крикнуть, чтобы позвать на помощь, но кризис стал проходить, и через несколько минут он, еще со слюной в углах рта, упавшим голосом промолвил:
— Ничего… прошло… Понимаете ли, мое дитя… Я немного маньяк… В мои годы это позволительно, не правда ли?
Вот, например, я не могу согласиться, чтобы женщина чистила свои ботинки, а мои тем более.
Я очень уважаю женщин, Мария, и не могу выносить этого.
Я сам буду чистить ваши ботинки, ваши маленькие ботинки, ваши милые маленькие ботинки… Я с ними буду возиться.
Послушайте… каждый вечер перед сном вы будете приносить свои ботинки в мою комнату и будете ставить у кровати на маленький столик, а поутрам, когда придете открывать окна, вы их будете забирать.
И так как на моем лице было выражение крайнего удивления, он прибавил:
— Подумайте! Ведь я не о большом у вас прошу… это вполне естественно, наконец… И если вы действительно добрая…
Он быстро вынул из кармана два золотых и подал мне.
— Если вы будете добрая и послушная, я часто буду делать вам подарки.
Экономка будет выплачивать каждый месяц ваше жалованье.
А я, Мария, между нами, я вам часто буду делать маленькие подарки.
И о чем же я у вас прошу?..
Ведь в этом нет ничего необыкновенного… Боже мой, разве это так необыкновенно?
Хозяин все более волновался.
Когда он говорил, его брови дрожали, как листья на ветру.
— Почему ты ничего не говоришь, Мария?