Меня тошнило от водки и сердце болело при виде слез Марианны, и я тоже заплакала… Все-таки… она недурная женщина…
Но мне скучно здесь… скучно… скучно!
Я предпочла бы служить у кокотки или даже в Америке.
VI
1 октября.
Бедный барин!
Мне кажется, что я была слишком резка с ним тогда в саду.
Может быть, я меру перешла?
Он, глупый, воображает, что ужасно оскорбил меня и что я неприступная добродетель.
Ах! эти умоляющие взгляды, они как будто всегда просят извинения у меня…
Хотя я стала любезнее с ним, он мне больше ничего не говорит о своих чувствах; он не решается еще раз на прямую атаку, не решается даже прибегнуть к классическому приему — попросить пришить пуговицу к штанам.
Это грубый прием, но часто удается.
Боже мой, сколько я попришивала этих пуговиц на своем веку!
Однако видно, что в нем кипит страсть, что он все более и более страдает от этой страсти.
Но он становится вместе с тем все более робким. Ему страшно решиться на что-нибудь.
Он боится окончательного разрыва и не доверяет моим ободряющим взглядам.
Однажды он подошел ко мне с каким-то странным выражением в блуждающих глазах и сказал:
— Селестина… вы… вы… очень хорошо… чистите… мои сапоги… Очень… очень… хорошо… Никогда… их… так… не чистили…
Я так и ждала, что последует прием с пуговкой.
Но нет… Барин задыхался, глотал слюну, как будто он съел слишком большую и слишком сочную грушу.
Затем он позвал свою собаку и ушел.
Но вот что было еще забавней.
Вчера хозяйка уехала на базар — она сама все закупает на базаре; барин ранним утром ушел с ружьем и собакой.
Он рано вернулся, убив трех дроздов, и тотчас вошел в свою уборную, чтобы принять душ и переодеться.
Нужно сказать, что барин очень чистоплотен и не боится воды.
Я подумала, что момент был благоприятный, чтобы попытаться сделать ему удовольствие.
Бросив работу, я направилась к уборной и в течение нескольких секунд простояла у дверей, приложив ухо к замочной скважине.
Барин ходил взад и вперед по комнате, насвистывал и напевал какую-то песенку.
Я слышала, как он двигал стульями, открывал и закрывал шкапы, как струилась вода из душа, как он вскрикивал «ах», «ох», «фу», «бррр».
Вдруг я открыла дверь…
Барин стоял лицом ко мне, весь мокрый и держал в руках губку, из которой текла вода… Ах! эта голова, эти глаза, эта неподвижность!
Никогда, мне кажется, я не видала человека таким ошеломленным.
Под рукой не было ничего, чем бы он мог прикрыться, и он инстинктивно стыдливым и комичным движением воспользовался губкой в качестве фигового листа.
Мне стоило большого труда удержаться от душившего меня хохота.
Я заметила, что у него было много волос на плечах и грудь, как у медведя.
И все-таки это был красивый мужчина, черт побери!
Я, конечно, испустила подобающий случаю крик стыда и ужаса, выскочила из уборной и захлопнула за собой дверь.
За дверью сказала себе:
«Он меня, конечно, сейчас позовет. И что же дальше будет?»
И прождала несколько минут.
Ни звука.
«Он размышляет, — думала я, — не может решиться… Но он меня сейчас позовет…» Напрасно… Скоро вода заструилась.
Затем я услышала, как он вытирался, фыркал, шлепал туфлями по паркету, двигал стульями… Открывал и закрывал шкапы… Наконец, он стал напевать свою песенку.
— Нет, право, как он глуп! — прошептала я про себя, сердитая и злая.
И я ушла в прачечную и решила, что он от меня никаких радостей не увидит.
После обеда барин с очень озабоченным видом не переставал увиваться за мной.
Он подошел ко мне на черном дворе, когда я несла корм для кошек.
Чтобы посмеяться немного над его испугом, я стала извиняться за то, что было утром.
— Это ничего, — протянул он. — Это ничего… Наоборот…
Он хотел меня задержать и пробормотал что-то.