С ним что сталось?
Марианна делает какой-то неопределенный жест, как бы открывая занавес рая, где спит ее младенец… Расслабленным от водки голосом она отвечает:
Как вы думаете… Боже мой! Что же мне с ним было делать?
Значит, так же, как с маленькими морскими свинками?
Да, так.
И она налила себе еще водки.
Мы разошлись по своим комнатам слегка навеселе.
VII
6 октября.
Вот наконец и осень наступила.
Морозы начались раньше, чем их ожидали, и последние цветы уже поблекли в саду.
Георгины, бедные свидетели любви и трусости хозяина, померзли; померзли также большие подсолнечники, которые сторожили вход в кухню.
На опустошенных грядках осталось только несколько чахлых гераней и несколько кустов астр, которые печально склонили к земле свои синие головки.
И в саду капитана Може все вымерло, пожелтело.
Деревья желтеют и сбрасывают свою листву, небо покрыто тучами.
Последние четыре дня стоит густой туман, который не рассеивается и после обеда.
Теперь хлещет холодный дождь и дует северо-восточный ветер…
Да!
Я не на свадебном пиру… В моей комнате собачий холод.
И ветер продувает, и вода протекает через крышу, в особенности у окон. Свет едва проникает в мою мрачную лачугу.
Шум сдвигающихся от ветра черепиц на крыше, треск деревянных перекладин, лязг шарниров — как все это оглушает и утомляет… Я не смею заявить, что нужна печь. Я такая зябкая и не знаю, как выживу в этом адском холоде моей комнаты… Сегодня вечером я должна была заткнуть своими старыми юбками окна от ветра и дождя.
А тут еще над головой флюгер, который не перестает вертеться на своем шпиле. Временами он начинает так резко визжать, что его можно принять за голос хозяйки, которая устраивает сцену в коридоре…
Когда первые столкновения прошли, жизнь стала монотонной, скучной, и я понемногу стала привыкать, не испытывая больших нравственных страданий.
К нам никогда никто не приезжает, мы живем, словно в заколдованном доме.
Помимо чисто домашних историй, о которых я рассказывала, здесь никогда ничего не бывает.
Все дни проходят совершенно одинаково, все те же лица, та же обстановка.
Скука смертная… Но я начинаю тупеть и приспособляться к этой тоске как к естественному явлению.
Даже отсутствие любовных развлечений меня не трогает, и я без большой печали переношу эту непорочность, на которую я осуждена или, вернее, сама себя осудила, окончательно отказавшись от барина.
Барин мне опротивел, в особенности после того, как он из трусости грубо отозвался обо мне в разговоре с барыней.
Но он не сдается и не боится меня.
Наоборот, он упорно увивается за мной все с такими же выпученными глазами и влажными губами…
Теперь, когда дни стали короче, барин до обеда проводит время у себя в рабочем кабинете, и черт его знает, чем он там занимается… Роется в старых бумагах, пересматривает сельскохозяйственные каталоги или перелистывает с рассеянным видом старые охотничьи журналы.
Нужно его видеть, когда я вечером захожу к нему закрыть ставни или поправить огонь в камине.
Он тогда поднимается, кашляет, чихает, фыркает, стучит мебелью, все опрокидывает, старается всеми этими глупыми приемами обратить мое внимание… Смешно!
Я притворяюсь, что ничего не слышу, ничего не понимаю, и ухожу, молчаливая, строгая, не глядя на него, как будто его здесь и нет.
Вчера вечером, однако, мы обменялись несколькими словами:
Селестина…
Что вам угодно, барин?
Селестина… Вы сердитесь на меня… За что вы сердитесь на меня?
Да ведь, вы, барин, знаете, что я потаскуха…
Ho…
Грязная девка…
Ho… Ho…
Что у меня дурная болезнь…
Но, черт возьми, Селестина!
Но Селестина… Послушайте же…
Дрянь!..
Право, так. Я порвала окончательно.
С меня довольно.
Надоело кружить ему голову своим кокетством…