Я здесь ничем не могу развлечься… И еще хуже то, что ничто меня не раздражает… Должно быть, воздух этого захолустья, деревенская тишина, слишком тяжелая и грубая пища на меня так действуют?
Я в каком-то оцепенении, и это имеет свою прелесть.
Во всяком случае, это притупляет мою чувствительность, усыпляет мои грезы, помогает мне привыкнуть к оскорблениям и крикам моей хозяйки.
Этим я также могу только объяснить то известное удовлетворение, которое я испытываю в этой болтовне по целым вечерам с Марианной и Жозефом, этим странным Жозефом, который уже больше не уходит от нас и даже, по-видимому, с удовольствием участвует в наших беседах.
Мысль, что Жозеф, может быть, влюблен в меня, льстит мне.
Боже мой, да… я дошла до этого… Затем я читаю, читаю… все романы, романы, романы… Я перечитала некоторые романы Поля Бурже.
Его книги уже не производят на меня такого впечатления, как раньше, мне даже скучно становится от них, и я думаю, что они неискренне и поверхностно написаны.
Они были для меня понятны только тогда, когда я была очарована и ослеплена роскошью и богатством.
Я теперь от этого далека, и его произведения меня больше не увлекают.
Поль Бурже сам всегда в восторге от них.
Ах!
Я теперь не была бы так наивна и не стала бы спрашивать у него психологических объяснений, потому что сама лучше его знаю, что можно найти за портьерой салона и под кружевным платьем…
Я никак не могу привыкнуть к тому, что совсем не получаю писем из Парижа.
Каждое утро, когда приходит почтальон, у меня сердце разрывается от сознания, что все забыли про меня, что я совершенно одинока.
Напрасно я писала самые отчаянные письма моим старым приятельницам и Жану, напрасно я их умоляла вырвать меня из этого ада и найти мне место в Париже, хоть самое плохое.
Ни от кого ни слова… Никогда не поверила бы, что можно быть такими равнодушными, такими неблагодарными.
И это заставляет меня еще больше дорожить своими воспоминаниями о прошлом.
В этих воспоминаниях все-таки радостей больше, чем страданий. Прошедшее дает мне надежду, что не все еще кончено для меня и что от этого случайного падения я сумею еще оправиться… И когда я, одна в своей комнате, слышу храпение Марианны за перегородкой, напоминающее о мерзости настоящего, я стараюсь покрыть эти смешные звуки шумом своего прежнего счастья, я страстно перебираю в своей памяти прошлое, чтобы из его разрозненных обрывков создать иллюзию будущего.
Как раз сегодняшнее число, 6 октября, связано со многими воспоминаниями.
Вот уже пять лет прошло со времени этой драмы, все подробности которой так ясно сохранились в моей памяти.
Герой этой драмы умер. Это был милый красивый мальчик, которого я убила своими ласками, доставляя ему слишком много радости, слишком много жизни… И 6-го октября я в первый раз за эти пять лет не снесу цветов на его могилу… Но я сделаю букет из неувядаемых цветов, которые украсят его в моей памяти.
Эти цветы я соберу в саду своего сердца, в саду своего сердца, где растут недолговечные цветы увлечений, где цветут также большие белые лилии любви…
Я помню, это было в субботу… В рекомендательной конторе на улице Колизея, куда я в течение восьми дней регулярно приходила каждое утро искать место, меня представили одной даме в трауре.
Никогда до тех пор я не встречала человека с таким располагающим к себе лицом, мягкими глазами, простыми манерами, с такою чарующей речью.
Мне стало тепло на душе с первых же слов ее.
— Дитя мое, — сказала она мне, — госпожа Пола-Дюран (хозяйка конторы) с большой похвалой отзывается о вас.
Я думаю, что вы этого заслуживаете, потому что у вас интеллигентное, открытое и веселое лицо, и вы мне очень нравитесь.
Мне нужен надежный и преданный человек.
Преданный!..
Знаю, что это требование очень трудное, потому что вы меня не знаете и не имеете никаких оснований быть мне преданной… Я вам объясню сейчас условия, в которых я живу.
Но не стойте же, дитя мое… садитесь вот сюда…
Достаточно, чтобы со мной мягко заговорили, чтобы на меня не посмотрели как на существо постороннее, как на человека с улицы, как на нечто среднее между собакой и попугаем, и я тотчас же чувствую себя тронутой, во мне воскресает душа ребенка.
Я каким-то чудом забываю всю свою злобу, ненависть, возмущение и к тем, которые со мной говорят по-человечески, испытываю только чувство преданности и любви.
Я знаю также по опыту, что только несчастные люди могут поставить свои страдания рядом со страданиями людей ниже себя.
Есть всегда что-то оскорбительное и холодное в доброте счастливых людей!
Когда я села рядом с этой почтенной дамой в трауре, я уже любила ее… и любила искренне…
Она со вздохом начала:
— Я вам не веселое место предлагаю, дитя мое…
С искренним энтузиазмом, который не ускользнул от нее, я живо запротестовала:
— Это не важно, сударыня… Я буду делать все, что вы от меня потребуете.
И это была правда… Я была на все готова.
Она поблагодарила ласковым взглядом и продолжила:
— Так вот… Я много испытала в своей жизни… Я всех своих потеряла… у меня остался только один внук. И ему также угрожает смерть от страшной болезни, которая отняла у меня всех других…
Боясь назвать эту страшную болезнь, она своей старой рукой, одетой с черную перчатку, указала мне на грудь. И с еще более печальным выражением в голосе продолжала:
— Бедный мальчик… Это прелестный ребенок… я его обожаю и все свои надежды возлагала на него.
После него я останусь совсем одинокой.
И зачем мне, Боже мой, жить тогда?..
Глаза ее заволоклись слезами.
Она их вытерла платком и заговорила опять:
— Врачи уверяют, что его можно спасти, что легкие неглубоко затронуты… От режима, который они предписывают, они ждут много хорошего.