Я так лучше слышу твой голос, твой прелестный голос…
Иногда он меня сам прерывал.
Он медленно прочитывал те стихи, которые произвели на него наиболее сильное впечатление, и — как я его за это любила! — старался дать мне понять и почувствовать их красоту…
Однажды он мне сказал, и я храню эти слова как священную реликвию:
— Для того, чтобы понимать и любить все возвышенное в поэзии, не нужно совсем быть ученым… наоборот… Ученые не понимают и большею частью презирают поэзию.
Чтобы любить стихи, достаточно иметь душу, душу чистую как цветок… Поэты говорят простым, печальным и больным душам… И поэтому они бессмертны.
Знаешь ли ты, что всякий чуткий человек немного поэт?
И твои рассказы, Селестина были также красивы, как стихи…
О!., господин Жорж, вы смеетесь надо мной…
Да нет же!
Ты и сама не знала, что так красиво рассказываешь.
И это-то особенно восхитительно…
То были единственные в моей жизни часы, и что бы со мной ни случилось в будущем, до самой смерти мое сердце сохранит память о них, как о лучшей песне… Я испытала невыразимо приятное чувство, как будто я становилась другим существом, как будто во мне просыпалось что-то новое, не известное мне раньше… И если, несмотря на мой нравственный упадок и пробуждение всего дурного, что было во мне, я сохранила в себе страсть к чтению и стремление к высшему в окружающей меня среде и во мне самой, если я, несмотря на свое невежество, доверилась своим способностям и осмелилась писать этот дневник, то всем этим я обязана Жоржу…
О, да! Я была счастлива… счастлива, кроме того, видеть, как воскресает милый больной, как наполняется новыми здоровыми соками его тело, как расцветает его лицо… счастлива от той радости, надежд и уверенности, которые появились во всем доме, благодаря этому быстрому выздоровлению; виновницей, волшебной феей этого семейного счастья была я.
Это исцеление приписывали мне, моему заботливому уходу, неограниченной преданности и еще больше, может быть, моему постоянному веселью очаровательной молодости и большому влиянию моему на Жоржа.
Бедная бабушка меня благодарила, выражала свою признательность и осыпала подарками… как кормилицу, которой доверили почти мертвого ребенка и которая своим чистым, здоровым молоком восстановила его органы, вернула ему радость и жизнь.
Иногда, забывая о своем общественном положении, бабушка брала меня за руки, нежила и ласкала их со слезами на глазах и говорила:
— Я была уверена, когда я вас увидела, я была уверена!
И уже составлялись проекты… путешествия в теплые края… в страны, где вечно цветут розы.
— Вы от нас никогда не уйдете, никогда, мое дитя.
Ее восхищение мною часто меня стесняло, но в конце концов я принимала его как заслуженное.
Если бы я захотела злоупотребить ее благородством, как это сделали бы другие на моем месте… Ах, горе!..
И случилось то, что должно было случиться.
В этот день было жарко и душно и чувствовалось приближение грозы.
Над потемневшим, но спокойным морем неслись большие красные грозовые тучи.
Жорж не выходил даже на террасу, и мы сидели в его комнате.
Более нервный, чем всегда, очевидно, под влиянием атмосферного электричества, он даже не захотел, чтобы я читала ему стихи.
— Это меня утомит, — говорил он.
— И к тому же я чувствую, что ты сегодня плохо будешь читать.
Он ушел в зал и попробовал играть на рояли.
Рояль его раздражала, и он вернулся в комнату и, сидя около меня, стал рисовать карандашом женские силуэты.
Но скоро оставил бумагу и карандаш и с нетерпением в голосе проговорил:
— Я не могу… нет у меня настроения… Рука дрожит… Не знаю, что со мной… И с тобой что-то такое происходит… Ты не можешь усидеть на месте…
Наконец, он растянулся на кушетке у большого окна, из которого на большое расстояние видно было море.
Рыболовные барки, убегая от грозы, возвращались в порт Трувиль.
С рассеянным видом он следил за их движением и за серыми парусами…
Как верно сказал Жорж, я не могла усидеть на месте… я волновалась, стараясь придумать, чем занять его.
Конечно, я ничего не придумала, и мое волнение не успокаивало больного…
Зачем так нервничать?..
Зачем так волноваться?..
Посиди около меня.
А не хотели ли бы вы теперь быть на этих маленьких барках, там на море?.. — спросила я.
— Не говори для того только, чтобы говорить… Посиди около меня…
Как только я села около него, вид моря стал ему несносен, и он попросил спустить шторы.
— Погода сегодня меня приводит в отчаяние… Море какое-то страшное, я не хочу его. видеть… Все сегодня страшно.
Я ничего не хочу видеть сегодня, ничего, кроме тебя.
Я его слегка стала бранить.
— Господин Жорж, вы неблагоразумны… Нехорошо… Если бы бабушка вошла и увидела вас в таком состоянии она заплакала бы!
Он поднялся немного на подушках.
Прежде всего зачем ты меня называешь «господин Жорж»?