«Французского отечества».
Он себя чувствовал героем на эстраде позади великого патриота и целый вечер держал в своих руках его пальто.
Впрочем, можно сказать, что он держал в своих руках все пальто всех великих патриотов нашего времени.
Это что-нибудь да значит.
В другой раз по выходе из дрейфусистского собрания, куда графиня его посылала «посчитать ребра космополитам», он попал в участок, за то что ругал этих людей без отечества и во все горло кричал:
«Смерть жидам!
Да здравствует король!
Да здравствует армия!»
Графиня пригрозила правительству интерпелляцией, и Жан был тотчас освобожден.
За это геройство ему даже увеличили жалование на двадцать франков.
Артур Мейер поместил его имя в Gaulois.
Его же имя фигурирует в «Libre Parole», среди подписавшихся в пользу полковника Анри.
Подписка эта была предпринята Коппе.
Благодаря тому же Коппе он состоит членом
«Французского Отечества». Это знаменитая лига.
Вся прислуга всех знатных домов в ней участвует.
Ее членами состоят также графы, маркизы, князья.
Вчера генерал Мерсье, когда пришел к завтраку, сказал Жану:
«Ну, мой храбрый Жан?»
Мой храбрый Жан!
Жюль Герен в
«Anti-juif», в статье под заглавием
«Еще одна жертва предателей» написал:
«Наш доблестный товарищ, антисемит г. Жан и пр…» Наконец, Форен, который не выходит из дома, предложил Жану позировать для картины, которая должна воплощать душу отечества.
Форен находит, что Жан «гвоздь картины»!
Поразительно, какие у него знатные знакомства, какие почетные, в высшей степени лестные знаки отличия, какие солидные подарки он получает.
И если ему верить до конца, то генерал Мерсье приглашает его в качестве лжесвидетеля в предстоящем процессе Золя, на что больше славы?
Лжесвидетельство в этом году считается каким-то особенным шиком в высшем обществе.
Быть выбранным в качестве лжесвидетеля — это все равно что вытащить самый большой выигрыш в лотерее.
Жан замечает, что он производит большую сенсацию в квартале Елисейских полей.
Когда он вечером заходит в кафе на улице Франциска I или выводит собак графини, то делается объектом всеобщего внимания, собаки, впрочем, также.
Ввиду такой славы, которая может распространиться из этого квартала на весь Париж, а из Парижа на всю Францию, он подписался на газету «Argus de la Presse», как и графиня.
Он мне будет присылать все, что о нем там напишут.
Это все, что он для меня может сделать. Я должна понять, что ему некогда заниматься моими делами.
Он после посмотрит, «когда мы будем у власти», — замечает он вскользь.
— Во всех моих неудачах я сама виновата. Я никогда не умела вести себя, никогда не было никакой последовательности в моих мыслях, я не умела пользоваться своими хорошими местами.
Если бы у меня была голова на плечах, я, может быть, также была бы в хороших отношениях с генералом Мерсье, Коппе, Деруледом и, может быть, несмотря на то, что я женщина, я увидела бы свое имя на столбцах
«Gaulois», который так покровительствует всякого рода прислуге.
Я едва не расплакалась, читая это письмо. Я почувствовала, что Жан совсем отказался от меня, что мне нечего больше рассчитывать на него… Ни на него, ни на кого другого!
Он ничего не упоминает о той, которая заменила ему меня.
Но я ее вижу отсюда, я вижу отсюда их обоих в этой комнате, которая мне так знакома, в объятиях друг друга, во взаимных ласках, бегающими вместе по общественным балам, по театрам. Как мило мы с ним все это проделывали!
Я вижу, как он, возвратившись с бегов и проиграв свои деньги, обращается к этой другой, как он много раз обращался ко мне, и говорит: «одолжи мне твои драгоценности, твои часы, мне нужно заложить их!»
Пусть его новое положение политического манифестанта и роялистского конспиратора не внушит ему по крайней мере новых честолюбивых замыслов и пусть не меняет он любовь в лакейской на любовь в салоне!
А он дойдет до этого.
Неужели в самом деле я сама повинна во всех своих несчастьях?
Может быть!
Но мне все-таки кажется, что какой-то рок висел надо мной и не давал мне никогда прослужить больше шести месяцев на одном месте.
Если меня не рассчитывали, то я сама уходила.
Смешно и печально. Я всегда спешила быть «в другом месте» и всегда питала какие-то безумные надежды на эти «химерические другие места», меня всегда преследовали несбыточные миражи чего-то далекого, в особенности после пребывания в Ульгате, у бедного Жоржа.
И с тех пор у меня осталось какое-то беспокойство, какое-то томительное и беспомощное стремление к недосягаемому идеалу.