— Вы ничего не хотите говорить, вы мне не доверяете, это ваше дело.
Только шила в мешке не утаишь. Она выводит меня, наконец, из терпения. — Послушайте! — крикнула я ей, — вы, должно быть, воображаете, что я готова спать с кем угодно, даже с отвратительными стариками? Она ответила холодным тоном: — Э! Моя милая, не задирайте нос, пожалуйста. Другие старики стоят молодых. Это верно, что ваши дела меня не касаются. Ведь я же так и сказала. В заключение она ядовито замечает, заменив свой мед уксусом: — Наконец, это вполне возможно. Очевидно, ваш Ланлер предпочитает более зеленые плоды. У каждого свой вкус, моя милая.
По дороге проходят крестьяне и почтительно кланяются Розе:
— Здравствуйте, Роза, как капитан, по-прежнему здоров?
Благодарю вас, здоров.
Вино, поди, попивает.
По дороге проходят горожане и кланяются Розе:
Здравствуйте, Роза.
Как капитан?
По-прежнему, благодарю, вы очень любезны.
По дороге медленным шагом, наклонив голову, идет священник.
Увидев Розу, он останавливается, кланяется, улыбается, закрывая свой требник.
— Это вы, мое дорогое дитя?
Как поживает капитан?
Благодарю вас, батюшка, живем понемногу.
Капитан занят чем-то у погреба.
Очень хорошо. Очень хорошо.
Он, надеюсь, красивые цветы посадил, и в будущем году у нас во время крестного хода будут красивые алтари.
Непременно, батюшка.
Всего хорошего, мое дитя, привет капитану.
И вам также, батюшка.
Он открывает свой требник и уходит.
— До свидания, до свидания.
Лучших прихожан, чем вы, и желать нельзя.
И я ухожу, немного опечаленная, обескураженная, озлобленная. Я покидаю эту мерзкую, толстую Розу с ее отвратигельным счастьем, торжествующей, приветствуемой всеми, почитаемой всеми.
Скоро, я уверена, священник водрузит ее в нише своей церкви с двумя восковыми свечами по бокам, разукрасив золотом, как святую.
IX
25 октября
Единственный человек, который меня интригует здесь, это Жозеф.
Он окружен какой-то тайной, и я не знаю, что происходит в глубине этой молчаливой и неистовой души.
Но я уверена, что в ней происходит что-то необыкновенное.
Его упорный взгляд трудно иногда выдерживать, и я отвожу свои глаза.
У него какая-то медленная, скользящая походка, которая мне внушает страх.
Как будто он волочит за собой колодку на ногах или, вернее, у него воспоминание об этой колодке сохранилось.
Что у него там в прошлом было, каторга, монас-. тырь или и то и другое вместе?..
Мне жутко смотреть на его спину и на его толстую могучую шею с крепкими сухожилиями и потемневшую от загара.
На затылке у него выступает большой клубок отвердевших мускулов, как у волков и у диких животных, которые таскают в своей пасти тяжелую добычу.
Помимо бешеной ненависти к евреям, которая обнаруживает в Жозефе большую жестокость и кровожадность, он абсолютно равнодушен ко всем другим явлениям жизни.
Никак не поймешь, о чем он думает.
У него нет ни хвастовства, ни профессиональной лести, по которым узнаешь настоящую прислугу; никогда от него не услышишь ни недовольного слова, ни жалобы на хозяев.
Он уважает своих хозяев, но без всякой угодливости, по-видимому, предан им, но не выставляет это на показ.
Работа, даже самая отталкивающая, не вызывает в нем неудовольствия.
Он смышлен и умеет делать самые разнообразные и трудные вещи, которые даже не относятся к его службе.
Приере он считает как бы своим имением, заботится о нем всегда и ревниво охраняет.
Как настоящий дог, он выслеживает и прогоняет от дома нищих, бродяг и других назойливых посетителей.
Это тип слуги доброго старого времени.
О Жозефе в округе говорят:
«Такого не сыщешь.
Золотой человек!»
Я знаю, что его хотят отбить у Ланлеров.