Я не удивилась бы, если бы барыня заявила, что ее муж виновен в преступлении.
Это смешно, но кому же лучше знать, как не ей.
После этой новости она какая-то странная стала.
Она бросает на барина необыкновенные взгляды.
За столом, я заметила, она вздрагивает, когда раздается звонок.
Сегодня после завтрака барин заявил, что хочет уйти. Она его удержала.
— Ладно, можешь дома посидеть.
И чего тебе все носиться?
Она даже целый час прогуляла с ним по саду.
Понятно, тот ни о чем и не догадывается… Вот простофиля!
Мне захотелось узнать, о чем они говорят, когда бывают одни.
Вчера вечером я минут двадцать простояла за дверью, когда они сидели в зале.
У барина, я слышала, шуршала газета в руках, барыня за маленьким столиком писала свои счета.
Сколько я тебе дала вчера? — спросила барыня.
Два франка, — ответил барин.
Ты уверен?
Ну да, моя милая.
У меня не хватает тридцати восьми су.
Я не брал.
Нет… это кошка…
Ни о чем больше они не говорили.
Жозеф не любит, чтобы говорили на кухне о маленькой Кларе.
Когда мы с Марианной поднимаем этот вопрос, он тотчас меняет разговор или не принимает в нем участия.
Ему скучно становится… Я не знаю почему, но меня все более и более преследует мысль, что Жозеф совершил это убийство.
У меня нет никаких доказательств, никаких указаний, которые могли бы дать повод к таким подозрениям… никаких указаний, кроме его глаз, никаких других доказательств, кроме того легкого движения, которое он сделал, как будто от неожиданности, когда я, вернувшись от лавочницы, в первый раз внезапно назвала ему имя убитой и изнасилованной маленькой Клары.
Однако это подозрение, подсказанное мне исключительно моим чутьем, разрастается и превращается в возможный и затем в действительный факт.
Я ошибаюсь, наверное.
Я стараюсь убедить себя, что Жозеф «золотой человек».
Я повторяю себе, что это плод расстроенного воображения, моей романтической фантазии.
Но ничего не помогает. Против моей воли это впечатление остается, не покидает меня ни на одну минуту и преследует, как неотвязная мысль.
И у меня является неодолимое желание спросить Жозефа:
— Скажите, Жозеф, это вы изнасиловали маленькую Клару в лесу?
Это вы, старая свинья?
Преступление было совершено в субботу… Я вспоминаю, что Жозеф приблизительно в этот день ходил в Районский лес за землей из-под вереска.
Его не было целый день. Вернулся он в Приере поздно вечером.
В этом я уверена.
И — удивительное совпадение — я вспоминаю, что в этот вечер, когда он вернулся, у него были какие-то беспокойные жесты и какие-то тревожные глаза.
Тогда я на это не обратила внимания.
Сегодня я вспоминаю выражение его лица до мельчайших подробностей… Но в ту ли именно субботу ходил Жозеф в Районский лес?
Я никак не могу точно установить день его отсутствия.
И затем действительно ли у него были эти беспокойные жесты, эти подозрительные взгляды, которые я ему приписываю и которые его уличают в моих глазах?
Не сама ли я стараюсь внушить себе, что у Жозефа были тогда такие странные, непривычные для него жесты и взгляды и что это он — золотой человек — совершил преступление… И мое неумение восстановить эту драму в лесу раздражает меня и еще больше укрепляет в моих подозрениях.
Если бы судебное следствие открыло хотя бы свежие следы колес на листьях и на вереске вблизи места преступления… Но нет… следствие ничего подобного не установило, оно устанавливает только факт изнасилования и убийства маленькой девочки, вот и все.
И это меня больше всего волнует.
В этом ловком убийце, который не оставляет после себя ни малейшего доказательства своего преступления, в этом дьяволе-невидимке я чувствую, я вижу Жозефа… В таком нервном возбуждении я осмеливаюсь после долгого молчания предложить ему вопрос:
— Жозеф, в какой день вы ходили в Районский лес за землей для вереска?
Не помните ли?
Не спеша, без малейшего волнения Жозеф опускает свою газету.
Его душа теперь уже бронзовым щитом защищена от всяких неожиданностей.
Зачем вам? — спрашивает он.