Как большинство крестьян, он крайне недоверчив, избегает раскрывать свою душу перед другим, боится, что его «проведут».
У него, должно быть, много тайн, но он их ревниво оберегает под маской суровости и жесткости, как хранят драгоценности в железных сундуках с крепкими обручами и потайными замками.
Однако по отношению ко мне его скрытность ослабевает.
В своем роде он великолепно обращается со мной.
Врем, чем только может, он старается подчеркнуть свое расположение и понравиться мне.
Самую трудную и неприятную мою работу он делает за меня, и притом без всякой задней мысли и не ожидая благодарности.
Я со своей стороны поддерживаю порядок в его вещах, штопаю ему носки, починяю штаны, рубашки и укладываю все это в его шкапу с большей заботливостью и большим вкусом, чем я это делаю для хозяйки.
Он бывает очень доволен и говорит в таких случаях:
— Очень хорошо, Селестина.
Вы добрая женщина и любите порядок.
Порядок, знаете ли, лучше богатства.
А если к тому да еще милая и красивая, то лучше и не нужно.
До сих пор мы только случайно говорили с ним наедине.
По вечерам на кухне разговор из-за Марианны мог быть только общий.
Никакими интимными словами мы обмениваться с ним не могли.
А наедине с ним нет ничего труднее, как вызвать его на разговор.
Он уклоняется от длинных бесед, очевидно боится скомпрометировать себя.
Два слова о том, два слова о другом, любезно или грубо… и все… Но его глаза говорят за него.
Впервые мы с ним наедине долго поговорили только вчера вечером.
Господа уже спали, а Марианна раньше обыкновенного ушла в свою комнату.
Я не была расположена ни читать, ни писать, и мне было скучно одной.
Постоянно преследуемая образом маленькой Клары, я пошла к Жозефу, в сарай. Он сидел там за маленьким деревянным столиком и при свете фонаря перебирал семена.
Его друг пономарь стоял рядом с ним и держал под мышкой две пачки брошюр, красных, зеленых, голубых, трехцветных.
Своими большими, круглыми и выпуклыми глазами, плоским черепом и изношенной желтоватой морщинистой кожей он был похож на жабу.
Так же неповоротлив и так же подпрыгивал, как жаба.
Под столом лежали две собаки, свернувшись в клубок и спрятав голову в своей шерсти.
— Это вы, Селестина! — сказал Жозеф.
Пономарь хотел спрятать брошюры. Жозеф его успокоил:
— При ней можно говорить.
Это надежная женщина.
И он продолжал:
— Так-то, старина, понял?..
В Базош… в Куртен… в Флер-сюр-Тиль… И чтобы это завтра же, за день было все роздано… И старайся приобрести абонентов… И еще раз скажу тебе… побывай везде… заходи во все дома… даже к республиканцам… Тебе, может быть, достанется от них?
Ничего, крепись.
Хоть одну грязную свинью приобретешь, и то хорошо.
И помни: за каждого республиканца ты получаешь пять франков…
Пономарь покачивал головой в знак согласия.
Наконец, он ушел с брошюрами под мышкой. Жозеф проводил его до калитки,
Заметив мое любопытство, Жозеф стал мне объяснять:
— Да, — говорил он небрежно. — Песни, портреты, брошюры против евреев… Это раздают для пропаганды.
Я устроился с попами,, на них работаю.
Что же! Я и сам за это стою… нужно сказать, что и платят хорошо.
Он опять сел за маленький столик, за которым перебирал семена.
Разбуженные собаки отошли от стола и легли подальше.
— Да… да… — повторял он.
— Недурно платят… То-то денег поди много у попов…
И как бы боясь, не сказал ли он лишнего, прибавил:
— Я вам это сказал, Селестина, потому что вы хорошая женщина, надежная женщина… и я вам доверяю… Это останется между нами?
После некоторого молчания он добавил:
— Вот хорошо придумали, что пришли сюда сегодня. Это очень мило, очень мило с вашей стороны.