Перегородки очень тонкие из сухих досок, и от этого в комнатах гулко как внутри скрипки.
Деревенщина да и только!
Меблировка также, конечно, не парижская… Во всех комнатах все то же старинное красное дерево, старинная материя, изъеденная червями, старинные, выцветшие холсты, кресла и диваны, до смешного жесткие, без пружин, с червоточинами, хромоногие… Они вам сотрут плечи и расцарапают ляжки!
Я так люблю светлые обои, большие упругие диваны, на которых так сладко растянуться среди груды подушек, всю эту красивую, новую мебель, такую роскошную, богатую и веселую.
И после этого такая тощища… Я никогда не сумею привыкнуть к этой неуютности, безвкусице, к этой старинной пыли и к этой мертвечине.
Хозяйка одевается далеко не по-парижски.
У нее нет шика, она не знает модных портних.
Она, что называется, лыком шита.
Правда, ее туалет не без претензий, но она отстала по меньшей мере лет на десять от моды.
И какая мода!..
А она была бы недурна собою, если бы она хотела: по крайней мере не очень дурна.
Хуже всего, что она вас совсем не привлекает, что в ней нет ничего женственного.
Но у нее правильные черты лица, красивые волосы, настоящие светлые, и красивая кожа. Слишком прозрачная кожа, как будто она страдает какой-то внутренней болезнью.
Я знаю этот тип женщин, и меня не обманывает их цветущий вид.
Снаружи — роза, а внутри — гниль… Они не могут держаться на ногах, не могут ходить, не могут жить без поясов, без бандажей на животе, без пессариев. Сколько тут тайных ужасов и сложных механизмов… И это не мешает им чувствовать себя превосходно, когда они бывают в обществе.
Наоборот! Как они кокетничают, флиртуют по углам, выставляют напоказ свои разрисованные прелести, как стреляют глазами и вертят хвостом! А настоящее им место в банке со спиртом.
Ах, несчастье!
Очень мало радости быть с ними, уверяю вас, и не всегда приятно им служить.
Трудно и допустить, чтобы хозяйка чувствовала слабость к мужчинам — у нее для этого нет ни темперамента, ни органического предрасположения.
В выражении ее лица, в грубых жестах, в резких движениях тела совсем не чувствуется любви, никаких следов страсти со всеми ее чарами, снисходительностью и смелостью. Настоящая старая дева — кислая, поблекшая, какая-то исхудалая, сухая, что так редко бывает у блондинок.
Как трудно допустить, чтобы хозяйка под впечатлением хорошей музыки, вроде Фауста — ах, этот Фауст! — бросилась бы без памяти в объятия красивого молодца и забылась бы в восторге нахлынувших страстей… Ах нет, куда ей!
Даже и в некрасивых женщинах под влиянием полового влечения светится иногда столько лучистой жизни, очарования и красоты.
Хозяйка не из таких… Впрочем, и такая наружность, как у хозяйки, бывает обманчива.
Я помню и более строгих и более сварливых на вид. Казалось, всякая мысль о страсти и любви была далека от них, однако они оказывались неслыханными развратницами, которых нельзя было оторвать от их лакея или кучера.
Хозяйка старается быть любезной, но это плохо ей дается, как я успела заметить.
По-моему, она злая, ядовитая, любит шпионить; грязная душонка и недоброе сердце.
Она должна по пятам ходить за своей прислугой и придираться на каждом шагу…
«А знаете вы это?»,
«А умеете вы это делать?»,
«А у вас не валится из рук?»,
«Вы бережливы?»,
«У вас хорошая память, вы любите порядок?»
И это без конца…
«Вы чистоплотны?»
Я очень требовательна к чистоте. Я равнодушна к очень многому, но что касается чистоты, я непреклонна.
«За кого она меня принимает, за деревенскую девушку, за мужичку, за провинциальную прислугу?
Чистоплотность?
Ах, знаю, это старая песня.
Они все ее поют, и часто, когда подойдешь к ним поближе, когда выворачиваешь их юбки или перебираешь их белье… какие они грязные!
До отвращения.
Я не особенно доверяю чистоплотности хозяйки.
В ее уборной, которую она мне показывала, не заметила ни низкой мебели, ни ванны, ничего такого, что говорило бы в ее пользу.
Как у нее там все скромно по части всяких книжечек, флакончиков, всех этих интимных, надушенных безделушек, которые я так люблю перебирать.
Не дождусь посмотреть на хозяйку, какова она голая, забавно.
То-то красотка!
Вечером, когда я накрывала на стол, в столовую вошел хозяин.
Он вернулся с охоты.
Это мужчина высокого роста, широкоплечий, с большими черными усами и матовым цветом лица.
У него неловкие, угловатые манеры, но выглядит добрым малым.
По-видимому, это не такой гений, как Жюль Леметр, которому я столько раз служила на улице Христофора Колумба, и не такой изящный, как де Жанзе — ах этот Жанзе!