Хорошо я попала… Нечего сказать, повезло мне в тот единственный раз, когда я поступила на большое жалование…
Господин Ксавье опять не ночевал дома эту ночь, — сказал лакей.
О, — сказала кухарка, пристально глядя на меня, — сегодня он, может быть, придет домой…
А лакей рассказал, что в это самое утро приходил какой-то кредитор господина Ксавье и устроил скандал.
Там, вероятно, было что-нибудь очень скверное, потому что хозяин присмирел и должен был уплатить крупную сумму, четыре тысячи франков, по крайней мере.
Барин страшно рассердился, — прибавил он.
— Я слышал, как он говорил барыне:
Это так не может продолжаться… Он нас опозорит… Он нас опозорит…
Кухарка, которая, казалось, была вообще очень философски настроена, повела плечами.
— Их опозорить? — сказала она насмешливо. — Плюют они на это… Они возмущаются тем, что нужно платить…
Этот разговор меня очень расстроил.
Я смутно стала понимать, что могла быть связь между нарядами барыни, ее речами и господином Ксавье.
Но какая именно?
Я спала очень плохо эту ночь… Меня преследовали странные сны… Я горела нетерпением видеть скорее господина Ксавье…
Лакей не лгал… Действительно, странный, необыкновенный дом…
Барин организовывал паломничества к различным святым местам. Я не знаю определенно, но, кажется, он был там чем-то вроде директора или председателя.
Он вербовал богомольцев где только мог: между евреями, протестантами, бродягами, даже между католиками, и один раз в году он возил всех этих людей в Рим, в Лурд, в Парэ-ле-Моньяль, не без славы и не без выгоды для себя, надо полагать.
Папа видит в этом только религиозный пыл, значит, религия торжествовала победу.
Барин занимался также благотворительными и политическими делами: он участвовал в «лиге против светского воспитания»… в «лиге против непристойных объявлений», в «обществе устройства христианских занимательных и веселых библиотек»… в «конгреганистской ассоциации для вскармливания молоком детей рабочих»… и еще Бог знает в каких лигах и обществах он не принимал участия!..
Он председательствовал в сиротских, в рабочих домах, в клубах, в бюро для приискания занятий… Он везде председательствовал… О, у него было много занятий!
Это был маленький кругленький человечек, очень живой, очень тщательно одетый, всегда чисто выбритый, манеры которого, слащавые и вместе с тем циничные, напоминали собою манеры жизнерадостного и хитрого католического священника.
О нем и его благотворительных делах писали иногда в газетах.
Одни, конечно, восхваляли его высокие добродетели, его апостольскую святость, другие ругали его старым мошенником и грязным негодяем.
На кухне мы много смеялись над этими газетными спорами, хотя это ведь очень лестно и считается даже некоторым, шиком служить у господ, о которых пишут в газетах.
Раз в неделю барин давал большой обед, на котором бывали знаменитости всякого рода: академики, реакционные сенаторы, католические депутаты, будирующие священники, интригующие монахи, архиепископы… Выделялся один гость, за которым всегда особенно ухаживали — очень старый ассомицио-нист, лицемерный и язвительный господин, который всегда говорил очень злые и неприятные вещи с печальным и благочестивым видом… И везде, в каждой комнате висел портрет папы… Да, должно быть, недурных вещей насмотрелся Святой Отец в этом доме!
Мне барин не нравился.
Что-то слишком многими делами он занимался и слишком многим людям он оказывал благодеяние!
И то ведь знали только половину всего того, чем он занимался на самом деле.
Во всяком случае, он был старым лицемером.
На второй день после моего поступления, когда я помогала ему в передней одевать пальто, он меня спросил:
Состоите ли вы членом моего общества «общества служанок Иисуса?»
Нет, барин!
Нужно непременно вам быть там… Это необходимо… Я вас запишу.
Благодарю вас, барин!
Могу ли я у вас узнать, барин, что за общество?
Прекрасное общество, которое принимает и дает у себя приют девушкам-матерям…
Но, барин, ведь я не девушка-мать.
— Ничего не значит… Там принимают также женщин, выпущенных из тюрьмы… раскаявшихся проституток… там принимают разных женщин… Я вас запишу…
Он вынул из кармана несколько тщательно сложенных газет и, протянувши их мне, сказал:
— Спрячьте это и прочтите, когда вы будете одни… Это очень любопытно…
Он взял меня за подбородок и, прищелкивая слегка языком, сказал:
— Она забавна, эта крошка, ей Богу, очень забавна…
Когда барин ушел, я развернула газеты, которые он мне оставил.
Это были
«Fin de Siecle»…
«Rigolo»….
«Les petites femmes de Paris».
Какая грязь!..
Ax, эти буржуа!
Какая вечная комедия!