Великолепно то, что я до сих пор не заметил, что ты такая прелестная девушка! Он спустил свои ноги на ковер, хлопнул себя по бедрам, которые были у него так же крупны и белы, как у женщины, и сказал мне:
— Поди сюда!
Я подошла, немножко взволнованная.
Не говоря ни слова, он взял меня за талию и заставил сесть возле себя на краю постели.
— О, господин Ксавье! — прошептала я, слабо отбиваясь.
— Оставьте, я вас прошу… Если бы ваши родители видели вас?
Тогда он начал смеяться.
— Мои родители… Ну, знаешь, я ими сыт по горло…
Это у него было любимое слово.
Когда у него о чем-нибудь спрашивали, он отвечал: я этим сыт по горло.
И всем он был сыт по горло.
Для того, чтобы отдалить немножко решительный момент, так как его руки скользили по моей кофточке все нетерпеливее и смелее, я спросила:
Есть одна вещь, которая меня интригует, господин Ксавье… Почему вы никогда не присутствуете на обедах вашей матери? Знаешь, они мне скучны, обеды мамы.
И как это случилось, что ваша комната единственная, в которой нет портрета папы?
Это замечание ему польстило.
Он ответил:
— Ведь я анархист, дитя мое.
Религия, иезуиты, священники… Ах, нет, я достаточно на них насмотрелся… Они мне надоели… Общество, составленное из таких людей, как мой отец и моя мать?..
Таких мне больше не надо!
Теперь я чувствовала себя хорошо с господином Ксавье… в котором я находила те же пороки, тот же жаргон, что у всех парижских шалопаев.
Мне казалось, что я его знаю уже многие годы.
В свою очередь он меня спросил:
Скажи мне, ты в связи с моим отцом?
С вашим отцом! — воскликнула я, притворяясь возмущенной.
— Ах, господин Ксавье… с таким святым человеком?!
Его смех усилился:
Папа!..
Ах! Папа!
Но ведь он живет со всеми горничными в доме, мой отец. Это — его слабость, горничные. Только горничные и способны еще возбудить в нем желание!
Значит, ты еще не сошлась с моим отцом?
Ты меня восхищаешь…
Ах, нет, — возразила я, тоже смеясь… Пока он мне только приносит
«Fin de siecle»,
«Gigolo»,
«Les petites femmes de Paris»…
Это его еще больше развеселило и, задыхаясь от смеха, он повторял:
— Нет, он великолепен, папа!
И, увлекшись, он начал рассказывать, все время смеясь:
— Это все равно как мать… Вчера она мне опять устроила сцену… Я их позорю, видишь ли, ее и отца… И, конечно, здесь говорилось и о религии, об обществе, обо всем!
Это прелестно!..
Тогда я ей заявил:
«Хорошо, моя дорогая мамочка, согласен, я исправлюсь… с того самого дня, когда ты откажешься иметь любовников».
Что, хорошо сказано?
Это заставило ее замолчать… Ах, нет, знаешь… я ими сыт по горло, моими дорогими родителями.
Мне надоели все их штуки… А, кстати… Ты, конечно, знаешь Фюмо?
Нет, господин Ксавье…
Нет, ты, наверное, знаешь… Антим Фюмо?
Но я вас уверяю…
Такой, знаешь, толстый… совсем молодой… всегда красный… и очень-очень шикарный, у него самый красивый выезд в Париже… Ну, Фюмо, у которого три миллиона годового дохода… Тот, который с Тартелетт Кабри?..
Но ты его, наверно, знаешь…